Согласие под прицелом - Дарья Милова

— Это Марко Романо. Присылайте патруль. Есть задержание. Адрес — старый элеватор. Объект вооружён, но не сопротивляется. Это он. Да, тот самый.

Андреа усмехнулся, качнув головой.

— Решил, что камера хуже пули?

— Гораздо хуже, — сказал я. — Ты не умрёшь, Андреа. Нет. Ты будешь жить. В бетонной клетке. Без солнца. Без уважения. Без имени.

Я подошёл ближе, склонился к нему.

— И каждый грёбаный день ты будешь просыпаться с мыслью, что проиграл. Что тебя не боялись. Что тебя пожалели. А это хуже смерти.

Он хотел сказать что-то, но я прервал:

— Ты хотел быть тенью? Стань ею. В самой глубокой, холодной тьме. Где ты никому не нужен.

Сирены. Голоса снаружи. Стальной стук ботинок.

Я отступил на шаг, когда двери распахнулись. Полицейские вошли, нацелив оружие.

— Он без сопротивления, — бросил я. — Уведите его.

Андреа даже не шелохнулся. Только сказал, глядя на меня:

— Значит, ты стал таким, как он…

Два полицейских схватили его под руки. Он не сопротивлялся. Не дёрнулся. Шёл, будто его ведут не в ад, а домой.

Я стоял в стороне, сжав кулаки, пока его силуэт не исчез за поворотом лестницы. Тяжёлые шаги затихли. Дверь хлопнула. Тишина снова вползла в здание.

Я остался. Один.

Воздух был тяжёлый, как перед бурей. Пахло сыростью, металлом, грязью и... облегчением? Нет. Не облегчением. Осколками памяти. Злостью. Разочарованием.

Я посмотрел на старый стул, где он сидел, и всё, что смог — это выдохнуть сквозь зубы:

— Вот ты и упал, Андреа.

Но горечь не ушла. Потому что всё ещё жгло внутри.

Он убил моего отца. Он использовал Карину. Он едва не уничтожил Лию. Всю мою семью. Всю мою чёртову жизнь.

И всё это время… я ему доверял.

Я ударил кулаком в стену. Камень разодрал кожу, но мне было плевать.

— Марко.

Я обернулся. Виктор. Вошёл медленно, с тяжёлым взглядом, всё понял, не спрашивая.

— Его везут. Уже под охраной. Психологов подключат, прокуроры тоже. Это будет процесс года.

— Пусть гниёт, — сказал я тихо. — Пусть каждый вечер мечтает о пуле, и не получает её.

— Ты сделал правильно, — кивнул Виктор. — Если бы ты его убил — он бы стал мучеником. А так он просто тень.

Я посмотрел на него.

— А Карина?

— Под наблюдением. Успокоительное дали. Психиатр сегодня к ней второй раз пойдёт.

Дверь распахнулась с резким звуком — настолько, что мы оба с Виктором одновременно повернулись.

— Я что, всё пропустил?! — на ходу спросил Лукас, тяжело дыша, весь в пыли и с растрёпанными волосами.

Он выглядел так, будто пробежал половину города. Или пробился сквозь армию. Хотя, зная его, — и то, и другое.

— Да, Лукас, — выдохнул я. — Всё.

Он остановился, оглядел нас, потом пустую комнату, и сощурился.

— Он где?

— Уже в пути, — бросил Виктор. — В наручниках и под охраной. Как и положено крысе.

— Да вы гоните… — Лукас провёл рукой по лицу. — Я только отвернулся — и всё?! Где гром, где месиво, где твои любимые пафосные фразы, Марко?

Я невольно усмехнулся. Чуть. Совсем чуть.

— Все пафосные фразы остались в голове, — ответил я. — А всё месиво было внутри.

Лукас подошёл ближе, бросил взгляд на мою окровавленную руку.

— Это он?

— Стена, — сухо отозвался я.

— Знал бы, сфоткал бы. И поставил бы на футболку: «Я пережил предательство, но не стену». Чёрт, Марко, ты хотя бы в порядке?

— Более чем, — ответил я. — Он всё сказал. Признался.

— Ты серьёзно?

Я кивнул.

Лукас помолчал, переваривая. Его лицо потемнело.

— И ты его не убил.

— Нет.

Он присвистнул и пробормотал:

— Значит, ты и правда стал другим.

— Возможно.

Виктор усмехнулся, глядя на нас:

— Это было достойно. Хладнокровно. Мудро.

— И абсолютно не в твоём стиле, — добавил Лукас, приподняв бровь. — Прямо пугаешь, босс.

— Ладно, — выдохнул Лукас. — А теперь, пожалуйста, поехали. Лия с ума сходит, мама волнуется, Риз уже десять раз звонил, думает, ты мёртв.

Я повернулся к ним.

— Тогда домой.

Где меня ждала не месть. Не триумф.

А те, ради кого всё это стоило пройти.

Я стою за кулисами.

Свет, как молнии, вспыхивает по подиуму. Музыка — та самая, что я выбирала в три часа ночи, с горячим чаем и Марко, спящим рядом. В воздухе запах духов, тканей, нервов и… новой жизни.

Показ вот-вот начнётся. Моя коллекция. Моя первая.

И всё — по-настоящему.

Глава 47.Один год спустя

Лия

Прошёл год.

Целый год с тех пор, как стены рухнули, маски были сорваны, и я едва не потеряла всё.

Папа передал мне компанию.

Строительную. Ту самую, которую строил всю свою жизнь.

Он сказал:

— Это твоё, Лия. Я больше не держусь за власть. Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

Но я не совсем понимаю, как управлять ей. Как совмещать с ателье, которое стало моим домом, моим дыханием.

Поэтому мне помогает Марко. Он теперь не только мой муж — он стал партнёром и в бизнесе, и в каждом дне.

С ним — Лукас. Верный, язвительный, неугомонный. Правая рука, которая может разбудить целый офис одним криком и одновременно — сварить самый вкусный кофе.

Они вдвоём как стальной каркас под всем, что я строю.

Папа же… ушёл из дел совсем.

Теперь он живёт. По-настоящему.

С мамой.

Недавно они вернулись из круиза — загорелые, смеющиеся, с чемоданом дурацких магнитов и фотографий, где мама в шляпе и без грамма макияжа.

Она изменилась.

Кардинально.

Теперь в ней больше мягкости, больше пауз между словами.

Меньше желания сравнивать и требовать.

Больше — слушать.

Иногда я думаю: может, во всём этом аду она тоже родилась заново?

Иногда мне снятся глаза Карины.

Такими, какими они были до всего этого. Когда мы ещё вместе играли в куклы, когда она плела мне косички, хоть и делала вид, что ненавидит это.

Сейчас Карина — в закрытом лечебном учреждении.

Она под наблюдением.

Иногда мне звонит её врач. Говорит, что бывают всплески. Иногда — просветление.

Но чаще — мрак.

Она живёт где-то между реальностью и спектаклем, который сама себе поставила.

Я не злюсь.

Я не прощаю — но и не ненавижу.

Карина осталась на том мосту, сожжённом её руками. И только она сама может построить новый. Если захочет. Если сможет.

Андреа…

Он сидит. В камере строгого режима.

О нём пишут статьи. Его показывают по телевидению.

Но я не читаю.

Я не смотрю.

Для меня он — всего лишь человек, который выбрал разрушение.

И проиграл.

И больше… я не хочу,