Диагноз на двоих - Марисса Эллер

– Кто готовил стручковую фасоль? – спрашивает Николь.

– Я, – говорю я.

– Она просто великолепна. Грант ненавидит фасоль, но даже он ее ест.

Грант краснеет. Вряд ли его лицо когда-либо было таким пунцовым, даже во время худшего в мире обострения.

– Не знала, что ты ненавидишь фасоль.

– Я ее не ненавижу. – Он прожигает взглядом Николь, как будто она только что показала всем его детские фотографии. (А она уже показала.)

Она смотрит на него в ответ так же сурово.

– Однажды я заплатила ему пять долларов, чтобы он съел хотя бы один стручок.

– А почему мне не платят за то, что я ем овощи? Это нечестно, – ноет Итан.

– Ты бы не стал их есть, даже если бы мы тебе заплатили. Посмотри себе в тарелку. – Папа указывает на Итана, который сидит на другом конце стола.

Разговоры продолжаются и становятся громче, когда все разражаются смехом. Я отключаюсь, используя всю силу воли, чтобы держать глаза открытыми. С каждым взмахом ресниц они грозят закрыться и больше не открыться.

– Ты даже не ешь. Ты совсем устала, да? – Грант снова вторгается в мое личное пространство. Я не против.

– Может быть. Скорее всего.

– Определенно, – говорит Кэролайн у меня из-за плеча. Она прикладывает ладонь к моему лбу. – У тебя температура из-за обострения. Если бы кто-то из нас выглядел как ты сейчас, ты бы сказала нам идти в кровать.

– Она права, – говорит Грант с набитым ртом.

– Я пойду в кровать, когда мы закончим с ужином.

Разговор на другой стороне стола привлекает наше внимание, потому что наши мамы разражаются смехом.

– Девочки, что думаете? – спрашивает мама.

– Вы о чем? – отвечает Кэролайн.

– Мы с Грантом всегда ходим в кино вечером Дня благодарения, чтобы взглянуть на хаос в честь «черной пятницы», но при этом не участвовать в нем, – говорит Николь.

– Это же ужасно весело! Можно даже пойти в костюмах! Мы просто представим, что там толпы в честь «черной пятницы». Что скажете? Я хочу посмотреть фильм, в котором все ходят без футболок. Ну, ты поняла, о чем я. – Мама выглядит преступно возбужденной. Я никогда не видела, чтобы она была так воодушевлена чем-то, что нарушит ее сон.

– Да, поняла. Дети могут посмотреть что-то более подходящее для них, а мы пойдем одни. Но Гранту сначала нужно отдохнуть, – говорит Николь, указывая на него.

– Айви тоже, – одновременно говорят Кэролайн и Грант.

– Можешь прилечь здесь, если хочешь, – предлагает мама.

– Тогда вам не придется ехать домой, а потом возвращаться сюда, – говорит папа. Он всегда такой практичный, за исключением того, что не возражает против фильма, где все ходят без футболок.

У меня есть возражения против всей этой затеи, например в правилах Благодарина нет похода в кино, но я не могу отказать этим возбужденным лицам. Может, я и засну там, но не откажу.

– Давай я помогу тебе прибраться. – Николь уже начала собирать тарелки.

– А вы можете идти спать, – встревает папа. Все это как-то по-детски – то, что родители уговаривают нас поспать, чтобы мы не капризничали, но у меня нет сил спорить.

– Повеселитесь там, а я пойду спать. – Итан встает из-за стола, даже не предложив свою помощь.

– Я тоже. Надо рано ложиться, чтобы быть красивой. – Кэролайн берет мою наполовину полную тарелку.

Они начинают обсуждать, кто где должен спать, но у меня нет сил их слушать.

– Просто пойдем ко мне в комнату, чтобы закончить этот разговор. – Я вытаскиваю Гранта из-за стола за рукав.

– Они просто будут спать. Ничего серьезного, – говорит Кэролайн по пути на кухню, неся сервировочные блюда в каждой руке.

– Да-да. Они слишком устали, чтобы делать что-то еще, – говорит папа с ухмылкой.

У меня не хватает сил, чтобы смутиться. Я иду по коридору на автопилоте и, когда тянусь к ручке двери, чуть не промахиваюсь.

– В прошлый раз, когда я тут был, я почти не обратил внимания на твою комнату, – замечает Грант. – Я не такого ожидал.

По-хорошему мне бы стоило попереживать. У меня в комнате парень, которого я, скажем так, возможно, люблю. Он почти в моей кровати. Это эпохальное событие, а я даже не волнуюсь.

– А чего ты ожидал? – бормочу я, мой голос заглушен подушкой, в которую я зарываюсь лицом.

– Не знаю. Большего беспорядка. – Грант оглядывает комнату.

Я пытаюсь посмотреть на нее с его точки зрения, пытаюсь предположить, что мое пространство говорит обо мне. Тут не беспорядок, но обжито. Белая мебель потерта, потому что ей уже лет сто. Голубые стены выцвели из-за солнца, которое постоянно проникает сквозь жалюзи. Все здесь яркое и живое, полная противоположность тому, как я себя чувствую.

– Я устраиваю бардак только на кухне. – Я натягиваю одеяло себе на плечи. К этому моменту мне уже все равно, где он будет спать – хоть на полу гардеробной. В моем баллоне осталось совсем немного кислорода, скоро я отключусь, где бы он в итоге ни оказался.

Он подходит к книжному шкафу, где стоят фотографии. Не сравнится с музеем, как у него дома, но такова моя версия фотоальбома.

– Кто это? – спрашивает он.

Я не вижу, на какую фотографию он указывает, и не хочу напрягаться, чтобы поднять голову. Хотя могу и так предположить.

– Ты имеешь в виду светленького ребенка, который стоит на стуле и пытается дотянуться до миски на столе?

– Ну да, я знаю, что это ты, но кто стоит позади тебя? Кстати, ты была очаровательной и без передних зубов.

Я хихикаю – не более чем дуновение воздуха и щелчок языком.

– Бабушка. Это она научила меня готовить. Она умерла, когда мне исполнилось двенадцать.

– А здесь тебе сколько? – Он снова указывает на фотографию.

– Это День благодарения. Она умерла перед Рождеством.

– Получается, близко к твоему дню рождения. – Его голос тише, совсем рядом.

– В мой день рождения, – шепчу я в ответ.

Вот поэтому я не люблю свой день рождения. С того самого дня. Из-за бабушки я живу, чтобы готовить, но эти сконцентрированные на еде праздники самые тяжелые. У меня в голове весь день звучал ее голос, пока я готовила, даже несмотря на то что я была вымотана. Ее дух окружает меня, как моя аура, и влияет на все, что я делаю. Я вполне уверена, что именно ее голос в моей голове сказал: «Он твой», когда я впервые увидела Гранта. Хотя говорить про нее тяжело, какой-то части меня кажется, что она тогда не умерла.

– Сочувствую, – мягко говорит он. –