Хозяйка бродячего цирка - Дия Семина

какой-то очень важный господин из Тайной канцелярии попытался меня задвинуть на задворки общества, намекнув на мою судимость и безродность. Они всеми силами пытались меня отстранить от тебя. И единственный способ, как тебя поддержать — цветы. Но и их при входе обыскивали, забирали записку, у твоего дома постоянно дежурит полицейский.

— Да, меня держали под домашним арестом. Пока всё не прояснилось. Я думала взвою, почти три месяца в четырёх стенах. Но хоть дома, а не в карцере.

Гриша лишь вздохнул и поцеловал меня в щёку. Мы так и сидим рядом, я облокотилась на его плечо и теперь чувствую себя намного лучше.

— Аксёнов хотел за мной приударить, но как-то сам сбежал и больше не показывался. А ведь тоже хотел стать женихом. Но ему, как и тебе, наверное, сделали внушение.

— Да, и не только Тайная канцелярия, я ему тоже мягко намекнул, что если хочет жить, то пусть держится от тебя подальше.

Мы вспомнили про Дмитрия, и он объявился первым. Официант доложил, что к нам посетитель, и протянул визитную карточку моего бывшего юриста.

— Зови сюда! — стоило официанту выйти, Гриша прошептал мне. — Ну вот и началось! Держись, солнышко моё, отобьёмся! Не впервой!

Глава 34

Что с нами будет?

Аксёнов вошёл и не один, следом уже хорошо знакомый мне Верещагин, и с таким видом, будто его вырвали с того самого театрального представления и уже провели через двадцать кабинетов, нашпиговав таким негативом, что он готов взорваться.

А может быть просто злой, потому что такое дельце не может подождать до утра, и сейчас приходится начинать непростой разговор.

Первое, что меня порадовало, — нет конвоиров. Хотя зная этих товарищей, можно предположить, что чёрная карета уже на входе.

Второе, огорчило, что мы с Гришей не подумали послать за его адвокатом, Аксёнову уже доверия нет. Наш приватный обеденный зал превратился в нечто среднее между кабинетом, допросной и переговорной.

Большой стол позволил гостям разместиться, и Григорий приказал принести гостям прохладительные напитки.

Верещагин посмотрел на меня, как на провинившегося ребёнка, во взгляде читалось: «Ну, что же ты, Адель, подвела так. Мы же обо всём договорились!»

Но сказал совершенно иное:

— Добрый вечер, господа! Думаю, что в представлении мы не нуждаемся, давно уж знакомы. Да и дело не на первый круг обсуждалось. Признаться, не думал, что вот так придётся снова встретиться. Ситуация крайне непростая, и решение по ней, похоже, будут принимать Его Величество лично.

Я напряглась, обвинение в колдовстве сняли с цирковой Адель, а я уже представлена обществу, как баронесса и так ужасно опорочила своё новое имя. Третьего шанса нет…

Не успеваю что-то промямлить в своё оправдание, как «в дело» включился мой «адвокат» Григорий. Спокойно, без волнения, и с такой энергетикой, что не только я почувствовала, силу и решимость биться за меня и за право свободной жизни до конца. Причём «до конца» — это не фигура речи. Нам друг без друга жизни нет.

— Добрый вечер, мы вас ждали, иллюзий не питаем, никогда власть не позволит таким, как мы жить на своё усмотрение, и по своему разумению. Потому что сначала одни, после ещё кто-то решит, что можно всё, посему у нас простое условие, либо нам смерть, Адель без меня не проживёт и недели. А я следом за ней сгину. Либо отпускаете нас в провинцию, нам всё равно, хоть под наблюдением и в ссылке. Вот такой у нас небогатый выбор, но что есть, то есть. Не мы эти правила выбирали.

Василий Петрович сумел сохранить невозмутимость, а Дмитрий Аксёнов удивился, и очень внимательно посмотрел на меня, ожидая дополнения.

— А кто же выбирал эти правила? — Верещагин сделал глоток ягодного напитка и тоже посмотрел на меня, ко мне вопросы, не к Грише.

— Я много раз повторяла эту историю, могу повторить с подробностями. Упала с трапеции, причём она была подпилена, акробаты Рыковы, видимо, по указке либо конкурентов, либо Чернова сделали это дело и сбежали.

Мой монолог прервал Аксёнов, подняв брови:

— Вот те раз, а почему не говорили об этом раньше? Это преступление, если Чернов — заказчик, то его уже задержали, он отделается штрафом за мелкие преступления и уйдёт на волю, а вы так и останетесь в опасности.

— Это голословное обвинение. Если останусь жива, у меня кроме Чернова проблем полно, после падения я больше недели болела, нога до сих пор беспокоит, но суть в том, что я начала видеть призраков, и причём только если нахожусь среди людей и рядом с Григорием. Признаюсь, меня тоже эти откровения пугают. И я даже некоторое время думала, что без Гриши эти призраки от меня отстанут, и я смогу начать спокойно жить. Но увы, я просто получила второй шанс, выжила после падения для того, чтобы стать рупором для покойных душ, если я отвергаю этот дар или проклятье, то у меня этот шанс забирают. Сегодня было последнее предупреждение. Всё, что сейчас сказал Григорий Матвеевич, — истинная правда.

Я замолчала и крепче вцепилась в руку Гриши.

Прекрасно понимая, что сейчас всё зависит от господина Верещагина, а не от царей. Он должен за ночь сочинить доклад и утром предоставить его на ознакомление первым лицам государства.

А аргументов в свою защиту у нас больше нет.

У нас нет, но у кое-кого есть.

Меня и Аксёнова вдруг проняло ледяным присутствием, позже незваного призрачного гостя почувствовал и Верещагин. Но видим отца настоящей Адель только мы с Дмитрием. А слышу только я.

— Кто пришёл? — Василий Петрович от греха отодвинул стакан от края стола. И правильно, Андре фон Ливен единственный из призраков, способный двигать предметы.

— Барон фон Ливен! — отвечаю, глядя на призрачную фигуру, и не понимаю, чем он мне может помочь, да и хочет ли, ведь я не Адель. Скорее всего, он приложит все усилия, чтобы потопить меня. Но, с другой стороны, он же меня спас от Зины, может быть, сейчас тоже как-то обойдётся? Очень хочется в это верить.

Молчание затянулось, и не в моих интересах спрашивать барона о целях визита. Но он вдруг потребовал.

«Прикажи подать бумагу и перо!»

Я тут же повторила вслух, и Гриша крикнул официанту, чтобы тот принёс требуемое.

Через несколько минут передо мной появился планшет, на котором крепится меню, несколько желтоватых листов бумаги, перо и чернильница.

Беру