Запасные крылья - Лана Барсукова

– Я же сказал, работы было много. – Женька не хотел врать, но другого выхода не было. – Ты лучше расскажи, как там? Шри-Ланка понравилась?

Вместо ответа Кира сделала такую комбинацию восторженного вздоха, закатившихся глаз и горестного взгляда на весеннюю московскую хмарь, что все стало ясно без слов. Там рай. А тут – предбанник непонятного назначения.

– Ясно, значит, понравилось, – перевел Женька на русский язык.

– Догадливый, – ухмыльнувшись, похвалила Кира.

Какое-то время шли молча. Женька не знал, о чем еще можно поговорить. О себе рассказывать было нечего и незачем. Да его и не спрашивали.

– Слушай, а давай зайдем тут в одно место, – оживилась Кира. – Тут недалеко наши тусуются.

И она, повиснув на Женьке, как рулевое весло, развернула его в какой-то переулок. Женьке было все равно, куда идти, лишь бы Кира, прижавшись, шла рядом. Определившись с курсом, Кира повеселела.

– Наших еще почти никого не видела, – щебетала она. – Вот хорошо, что вспомнила.

В невинных Кириных фразах Женька находил огромные пласты скрытого смысла. Значит, она еще ни с кем не встречалась, а сразу написала ему, Женьке. Значит, он для нее особый человек. И она ведет его «к нашим». Вот тут, правда, Женя чувствовал маленькую загвоздку, подозревая, что у них разные «наши». Это как в Гражданскую войну: для кого-то нашими были красные, а для кого-то белые. Его мир с котами, вонючим подъездом и Воблой, взявшей цветок на передержку, сильно контрастирует с атмосферой тотальной креативной раскованности, в которой Кира чувствует себя как рыба в воде, а он превращается в неповоротливого, косноязычного чужака, которого терпят лишь как бесплатное приложение к Кире.

Пришли быстро. Старый дом, последний этаж, при выходе из лифта ступеньки вверх. Кира уверенно толкнула дверь, не обременяя хозяев звонком. Зашла по-свойски. Следом, изображая уверенность, вошел и Женька.

По множеству признаков Женька догадался, что это чердак, переоборудованный под художественную мастерскую. Прямо на полу, приставленные к стенам, были выставлены картины, между ними стояли жестяные банки от зеленого горошка и красной фасоли, заполненные кисточками. Картины принципиально не висели на стенах, протестуя против мещанских условностей.

Свет был приглушен. В пыльном полумраке люди с фужерами в руках передвигались от картины к картине, стараясь не сбить банки, и говорили слова, полные глубокого смысла. Женька не все понимал, потому что до него долетали лишь обрывки фраз.

– Старик, я сейчас взорвусь…

– …Сахевич сдохнет от зависти…

– …у Голговича нет той экспрессии…

– Талантлив, сука!

Женька задержался у одной картины, пытаясь понять, где тут экспрессия и почему сдохнет неведомый Сахевич, и потерял Киру.

Тут на него, как корабль из тумана, выплыл Болт. Он стал еще шире в линии бедер и еще брутальнее в замашках. Вместо приветствия Болт ткнул кулаком в плечо и без предисловий спросил:

– Ты как?

Вопрос был настолько всеобъемлющ, что ответа не предполагал.

– Ты Киру не видел? Мы вместе пришли, – зачем-то сказал Женя.

– Где-то тут ходит. – Болт оживился. – Кстати, ты видел ее портрет? Это шедевр! Бесят, сука, все эти пропахнувшие нафталином Эрмитажи. Вот! Вот оно, настоящее искусство… Там как будто суть ее зацепили за кисточку и вытащили на свет.

Женька очень хотел увидеть эту суть. Он начал искал портрет Киры, пробегая от одной картины к другой. Но не нашел.

Пришлось искать Болта и просить помощи. Болт, не вполне трезвый, все же сообразил, что без него никак, и согласился помочь. Он шел между картинами и комментировал:

– Вот вам, суки, одуванчики в касках, фиг вы нас сдуете. А вот вообще отвал башки, квадрат, растянутый в треугольник, ломайте свои кондовые формулы, геометры хреновы. А тут я прямо рыдаю, велосипед с квадратными колесами!

– Зачем? – не выдержал Женька.

– Чтобы седалище отбить! Чтобы, суки, вышли из зоны комфорта!

Пройдя со смачными комментариями по всем закуткам чердака, Болт удивленно признал, что Кирин портрет исчез. Впрочем, сама Кира тоже ни разу не попалась им на глаза.

Тут Болт схватил за рукав какую-то женщину:

– Кирку не видела? Хотя фиг с ней. Нам ее портрет нужен.

Женька, приглядевшись, узнал Ольгу Грин. Она сильно похудела и вообще выглядела не вполне здоровой. Заострившийся носик, обтянутый пожелтевшей кожей, придавал ей сходство с ведьмой из советских мультфильмов, где даже плохих героев было немного жаль. Острый взгляд резанул по Женьке.

– Как говорится, искусство и жизнь неотделимы. – В голосе Ольги явно присутствовали нотки ехидной многозначительности. – Творчество имеет начало, но не имеет конца.

Болт кивнул в знак согласия, но все же повторил вопрос:

– Куда картину дели?

– Художник решил внести правку, доработать, поддавшись вдохновению. – Многозначительность переросла в откровенную ухмылку. – Такой загар, пропитанная солнцем кожа… Картина потребовала срочной переделки.

– Гога может! – поддержал Болт. – Есть в нем неутомимая ярость художника. Хрясть! И уже готовую картину красит заново.

Женька тупил, отказываясь понимать намеки. Хотя язвительность Ольги Грин и плотоядная улыбочка Болта крушили защитные редуты его тупости, подталкивая к осознанию правды.

– Там. – Рука Грин махнула в сторону угла, отгороженного мягкой драпировкой портьеры. – Только Гога не любит, когда ему мешают.

Женька не дослушал. Ему было все равно, чего Гога не любит. Его интересовало лишь одно – что он любит. Точнее, кого.

Отдернув вбок пыльную портьеру, Женька замер у невидимого порога. Переступить не смог. Так и стоял, осознавая случившееся и тяжело дыша, словно боясь захлебнуться от мути, поднявшейся со дна души.

Кира полулежала в кресле полностью обнаженная. Тонкая белая полоска деликатно обозначала место, где трусики поставили заслон загару. По всему ее телу были разбросаны веточки вербы. Они причудливо застряли в паху, торчали из-под мышек, путались в волосах. Гога, сотрясаясь всем телом от обуявшей страсти, разбудившей в нем то ли художника, то ли мужчину, поправлял веточку, свалившуюся с маленькой груди. Он резко обернулся и хищно обнажил зубы. Как пес, у которого могут забрать кость.

– Пошел вон! – кратко приказал он с легким кавказским акцентом.

Женька не шелохнулся. Не от дерзости или смелости, злости или гнева. Просто забыл, как ходят ноги. Как дышит грудь.

– Женя, ты же мешаешь, – возмущенно сказала Кира. – Неужели не ясно?

– Это вообще кто? – спросил Гога.

– Никто, он сейчас уйдет. – Кира говорила спокойно, потрясающе спокойно. – Он просто равнодушен к искусству. – И тут же, обращаясь к Женьке: – Я задержусь, не жди меня. Можем завтра кофе попить.

В груди Женьки стало тесно и горячо, как будто он проглотил факел. И тот горит, пожирая нутро, оставляя только боль и пустоту. В голове носится кавалькада обрывочных мыслей. И только одна отчетливая, цельная, острая – жалость к вербам. Он погубил эти