Причина бессонных ночей - Даша Коэн

Я — Яна Золотова.

И, когда меня бьют по левой щеке, я не подставляю услужливо правую для очередной хлесткой оплеухи. Нет! Я хреначу в ответ. Сильно! Потому что я не жалкая размазня и терпила.

Я — королева!

И сама буду определять своих фаворитов, даже если они мне не нравятся. Даже если умираю внутри оттого, что приходится ставить не на того короля.

Пофиг! Пляшем!

Хотя, скорее всего то, что я отчебучила дальше, было не смелостью, а просто последствием шока, который я испытала, в полной гамме прочувствовав, что есть такое душераздирающая ревность. Каждая ее грань меня опутала своими тлетворными щупальцами.

И высушила до донышка.

Я стояла, прислушиваясь к стонам, охам и вздохам, доносившимся с террасы, и безмолвно рыдала, глотая обиду и боль. Сама себя ненавидела за эти чувства постылые, но ничего поделать с ними уже не могла.

Они сидели во мне занозами!

И единственное, что сейчас было в моих силах, это не ударить в грязь лицом окончательно, а поднять выше нос. Вытереть слезы с щек и набрать в истерзанные легкие побольше воздуха, перед тем как шагнуть на раскаленные угли.

И пройти по ним не скуля, а походкой самой царицы египетской!

И я сделала это.

Отерла влагу с глаз, мысленно прописала себе волшебного пенделя, беззвучно отступила на несколько шагов назад, а затем принялась горделивой поступью идти к своей цели. Грудь вперед, волосы назад и все такое. Где-то на шее даже болтался метафизический барабан, в который я мысленно отбивала бравурный марш.

Ха-ха!

Сюрприз, мать вашу!

И вошла на террасу так, как могла сделать это только я — с помпой и походкой от бедра. Со смехом, который внутренне душил меня до черных мушек перед глазами. С ехидной улыбкой, которая меня же и жгла ядом. И с глупым сердцем, которое обиженно и надсадно стучало для парня, который был с другой.

— Надо же, а я-то думала ужасы только во сне показывают, а тут и наяву страшно за водичкой выйти, — скривилась я, но на последнем слове едва ли не дрогнула, задохнувшись от мучительной судороги, что колючей проволокой скрутила меня с головы до ног.

Ад где-то был здесь...

Внутри меня. И повсюду.

Потому что я видела все. Каждая деталь в сумеречной темноте, подсвеченной лишь светом луны и бликами уличных фонарей, врезалась мне в душу ржавыми кровоточащими ранами. Тимофей сидел на диване, широко расставив свои длинные, мощные ноги. Без футболки, красуясь четко вылепленными мускулами рук и пресса.

А сверху него извивалась девчонка в одном лишь бюстгальтере, чашки которого еще секунду назад были сдернуты вниз, оголяя пышную грудь. Под короткой юбкой едва ли вразумительные стринги были сдвинуты на задницу, на которой вольготно хозяйничала ладонь Исхакова.

Вторая шарила у девицы между ног.

— Какая гадость, доложу я вам. Ну ладно, общественное место. Для лиц, не обременённых интеллектом и толикой совести это, в принципе, не удивительно. Но я надеюсь, что вы хотя бы предохраняетесь. Хотя нет, — помахала я перед своим лицом рукой, — не отвечайте. Мне насрать.

Набрала до краев пластиковый стаканчик, а затем принялась хлебать ледяную воду, смотря в черные глаза своего врага пристально и максимально насмешливо. Пока девица на его коленях, чертыхаясь, пыталась безуспешно привести себя в божеский вид.

— Ой, не утруждайся, милая, все и так уже поняли, что ты та еще шлюха, — рассмеялась я, видя эти жалкие потуги, а затем смяла стаканчик и бросила его в мусорное ведро. После отдала Исхакову под козырек и двинула прочь.

Внутренне избитая и поломанная.

Визжащая от боли и ужаса.

И понимающая, что ничем не лучше, чем эта идиотка, которую я только что унизила ни за что. Она хотя бы напилась и сдуру наделала делов. А я? Я знатно накуролесила на совершенно трезвую голову, а затем еще и умудрилась влипнуть по самые помидоры.

И сразу как-то стыдно за себя стало. И за свое бессилие.

За чувство ненавистное, что клокотало в груди и рвалось наружу вместе с новым потоком слез.

Но я запретила себе плакать! Пошел он к черту! Если надо, то я выжгу себя до основания, но истреблю в своей душе все, что расцвело буйным цветом для этого мерзавца. Я засыплю внутренности химикатами, хлоркой и отбеливателем.

Я пойду на все, чтобы стать прежней Яной Золотовой, которая любит только себя одну!

Все эти черные мысли пролетели в моей голове за пару секунд, пока я покидала террасу и поворачивала вновь к своей комнате.

А затем мир начал стремительно рушиться под моими ногами...

— Золотова! — услышала я тихий рык позади меня и тут же ускорилась, подавившись собственным сердцем и таким ядреным выбросом адреналина, что вмиг закружилась голова.

— Да, пошел ты! — подняла я руку вверх с оттопыренным средним пальцем и ускорилась почти до бега.

— Стоять, я сказал! — рявкнул Тимофей, но я только рассмеялась и уверенно припустила еще быстрее.

А спустя всего пару мгновений сильные руки настигли меня. Оторвали от пола, обездвижили и прижали спиной к горячему телу, которое знакомо пахло чертовым раем.

Я ненавидела этот аромат!

Ненавидела этого парня!

Ненавидела дрожь собственного тела от этой грешной близости!

— Пусти! — зашипела я, паникуя оттого, как быстро меня крыло. Как молниеносно мозг плавился в его присутствии. И как неотступно я скатывалась в страх потерять рядом с ним саму себя.

Снова!

Но Исхаков и слова мне не ответил. Только стремительно двигался по коридору, проходя мимо моей спальни и дальше. Пока не добрался до самого конца, где распахнул створчатые двери и не переступил порог комнаты, заставленной каким-то хламом.

А там уж буквально швырнул меня на широкий подоконник, но сам не остался в стороне. Шагнул максимально близко, сокращая дистанцию между нами до преступного минимума. И вот уже снова мои бедра разведены в стороны, а бляшка его ремня упирается мне прямо между ног.

Обжигает. Но не дает протрезветь. Наоборот!

— Ну вот, я тебя и отпустил, Яна, — процедил он прямо в мои губы, — видишь, какой я послушный.

А я назад шарахнулась, чувствуя, как трещит между нами электричество. Искрит на кончиках пальцев. Скручивает внутренности в узлы. Кипятит кровь, заставляя ее оседать жарким комом в низ живота и бурлить там.

— Вижу, — тяжело сглотнула я, — а теперь разворачивайся и шурши отсюда, Тимофей.

Говорю, а саму внутренне колотит. Жутким образом! И сдохнуть хочется оттого, какие гиблые мысли бродят в моей голове и шепчут мне страшное. О