Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

– Ничего не случилось. Я очень рада. Не беспокойтесь.

Джиллиан выдержала секундную паузу:

– Звонок вам, Лиза, у меня сегодня пятый по счету. А начинаю я всегда с плохих новостей. Вы здоровы, ваш малыш здоров. Все в полном порядке.

Ничего не в порядке, притом уже довольно давно. И как же мучительно ощущение, что никто, кроме тебя, об этом не догадывается! И бог знает почему – из-за покровительственного тона, а может, просто из-за правоты Джиллиан – фраза сработала как спусковой крючок. Почему, спрашивается, на Лизин вопрос о Джиллиан папа отвечал каким-то чужим голосом? Лиза вспомнила, как папа – один, без мамы, в больничной палате – впервые показал ей и старшим сестрам новорожденную Грейси. Наконец, вспомнила она вечер двадцатилетней давности, когда с маминых губ несколько раз подряд сорвалось имя «Джиллиан». Папа кричал на маму, мама плакала, и все изменилось с того вечера для Лизы – не кардинальная, но неоспоримая перемена отдалила Лизу от сестер и сделала недоверчивой к родителям.

– Джиллиан, вы спали с моим отцом?

Секундная заминка в трубке; секундное чувство удовлетворения.

– Что, простите?

Разумеется, Лиза не планировала этот вопрос. Но очень уж приятно было взять верх в диалоге – Лиза уже сто лет в диалогах верх не брала. Джиллиан, Джиллиан, Джиллиан… Зловещий фантом, чей след, подобный шраму, останется с Соренсонами навеки.

– Должна заметить, – усмехнулась Джиллиан, – что мне впервые задают этот вопрос.

Секундное веселье: вот я какая крутая, вот как дерзко взорвала нормы этикета. И сразу – паника. Потому что на самом деле Лиза не желала знать, спал или не спал ее отец с другой женщиной. Родители не стеснялись ласкаться при ней и сестрах, и с Лизы вполне хватит этих сцен. Жизнь тяжела и без признаний Джиллиан.

– Я просто имела в виду…

– С чего вы вообще взяли… – Джиллиан, судя по тону, была в бешенстве.

Масштабы собственной наглости потрясли Лизу. Вот же она дура, сама все испортила.

– Ваш отец был моим коллегой. Ваша мама – моей пациенткой. Я уж не говорю о некорректности вопроса и о том факте, что это не ваше дело.

– Я только…

Невзирая на все Лизины усилия по сдерживанию, слеза, выкатившись из правого глаза, упала точнехонько на пометку в студенческом реферате. Зеленые чернила поплыли, образовали миниатюрное пятно Роршаха[62]. О чем только Лиза думала! Точно не о ребенке, у которого изначально не было ни нормального отца, ни зрелой, отдающей отчет в своих действиях матери. У бедняжки, по крайней мере, мог быть компетентый и участливый доктор; теперь и это под вопросом.

– Джиллиан… то есть доктор Ливин… Я… я вовсе не хотела… простите меня. Не понимаю, как это вырвалось. Вы правы, это не мое дело.

– Разумеется, не ваше.

Ладно хоть с твоим здоровьем порядок, думала Лиза, гладя живот, повторяя: «Мне правда очень стыдно; мне ужасно, ужасно стыдно» и не зная толком, к кому обращается – к Джиллиан или к малышу.

Сорок лет. Цифра в голове не укладывается. Утром Дэвид послал Мэрилин цветы прямо в магазин хозтоваров – гортензии, тигровые лилии и декоративную капусту. Мэрилин позвонила с работы, благодарила, но как-то рассеянно, если не сказать смущенно. Дэвид чувствовал себя незадачливым юнцом, преподнесшим королеве выпускного бала пучок гвоздик.

Теперь Мэрилин поправляла цветы в вазе. Взглянула на Дэвида, улыбнулась:

– Они прекрасны. Мне стыдно, дорогой, что я не сообразила прислать цветы тебе.

Может, она и не забыла про годовщину, но ушла, пока Дэвид спал, а поздравила его, когда звонила сказать спасибо. Получается, не отправь он цветы, Мэрилин сама бы и не вспомнила? У них не принято было устраивать торжество по поводу очередной годовщины совместной жизни. Дэвид и Мэрилин отмечали только праздники, так или иначе связанные с детьми. Но каждую драгоценную веху своих отношений они старались сделать запоминающейся. Дэвид обязательно дарил Мэрилин цветы, Мэрилин писала ему любовные записки. Иногда они бронировали столик в дорогом ресторане – на двоих. Или ехали на озеро. И обязательно занимались в этот день сексом. Так с самого начала повелось. Секс всегда был одной из надежнейших свай для их союза – какой бы пошлостью ни отдавало сравнение. Может, срок в четыре десятилетия усыпил обоих, трепет слопало самодовольство, прочность отношений стала восприниматься как нечто само собой разумеющееся (в то время как является чудом). Они перекусывают за барной стойкой, не садясь, а прямо на ногах, как в забегаловке. Мэрилин свалила в одну тарелку салат и вчерашнюю рыбу-меч на гриле. Дэвид делает прогнозы насчет дерева гинкго, Мэрилин выкладывает новости с работы: одна сотрудница, Дрю, считает совершенно необходимым завести в фейсбуке страничку для магазина хозтоваров.

Поели. Мэрилин принялась настраивать таймер кофемашины, чтобы утром они проснулись – а кофе готов.

– Милый, ты бы не выгулял нашего Лумиса? Сделаешь? Хочу перед сном принять душ.

– Конечно. – Дэвид, шагнув из кухни, позвенел ключами.

Сквозь шум воды до него донеслось «спасибо».

Никто на свете не знал такой любви, какая накрыла Дэвида при встрече с Мэрилин. Когда он думал об этом, у него дыхание перехватывало. Однако и удивляться нечего – рано или поздно привыкаешь даже и к такому счастью. Особенность человеческого организма, заложенная природой способность к адаптации; избыток ли чего, недостаток ли – человек все равно приспособится. А чуда никто не отменял. Прежде всего, Дэвид и Мэрилин умудрились найти друг друга. Ведь подумать, сколько народу вечно толклось в университете, не говоря о мегаполисе под названием Чикаго, не говоря о планете Земля. Их встреча – истинное чудо, а тот факт, что они до сих пор вместе – не развелись, не поубивали друг друга или, того хуже, не выродились в пресыщенную благополучием и друг другом возрастную пару из пригорода (такие ужинают за одним столом, но избегают визуального контакта, ибо глаза их мертвы; такие спят в разных комнатах и злобно мусолят единственную сомнительную остро́ту насчет туалетного седалища), – данный факт вообще феномен. Ибо Дэвид и Мэрилин до сих пор умеют рассмешить друг друга. Дэвид и Мэрилин, разменявшие седьмой десяток, занимаются сексом чаще, чем когда им было по тридцать с хвостиком. И до сих пор появление Мэрилин в конце рабочего дня вызывает у Дэвида прилив неописуемой радости.

Разумеется, Дэвид любит и дочерей, любит бесконечно, безгранично. На смерть пойдет ради каждой из девочек, неважно, по какому поводу. Он это знает о себе с того самого дня, когда Мэрилин, беременная Венди, смущенно взяла его руку (руку двадцатипятилетнего мужчины) и положила