Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

чужие, с остекленевшим взглядом, который сопровождался вымученной улыбкой; за ней же, как за створками сухой ракушки, была только пустота. Иногда Мэрилин механически отвечала на поцелуй, иногда лишь позволяла целовать себя, но всякий раз либо девочки поднимали шум, либо переполнялась кастрюля, подставленная под кран. Мэрилин бросалась наводить порядок, но, по крайней мере, эта надобность, эта вечная борьба с хаосом в доме отвлекала ее от тяжких размышлений.

Дэвид неустанно корил себя за то, что не дал жене лучше узнать себя самое. К двадцати девяти годам Мэрилин настолько вжилась в роль матери троих детей, что ни для какой другой ипостаси просто места не осталось. Но если бы даже и осталось – не было собственно ипостаси. Откуда ей взяться, когда Мэрилин не имела шансов разобраться в своих склонностях, выявить и развить хотя бы одну? Когда она только и знала, что рожать да нянчить? Согласившись выйти за Дэвида, она отказалась от столь многого. И в то же время – от сущих пустяков. У него же была одна идея фикс – удержать Мэрилин. Он почти не задумывался: а каково жене в этом любовном плену? Помнил только, что теперь она никуда не денется, он ее завоевал. Но так ведь нечестно. Мэрилин большего заслуживает.

Он огляделся – на холодильнике дюйма свободного нет: впритык развешаны аляповатые акварельки – принцессы с розовыми волосами и радужно-полосатые динозавры. К обеденному столу приткнулся Лизин высокий стульчик, в раковине громоздятся поильнички-непроливайки и детские тарелочки с принтом – клубника во всех видах. Вот в этой-то кухне, среди хаоса и нежно-голубых стен (выкрашены лично Мэрилин в тот период, когда им обоим только мнилось, будто они имеют представление об усталости), – в этой-то кухне его жена рассудок и теряет.

– Сегодня звонил душеприказчик моего отца, – тихо произнесла Мэрилин, вся подавшись к Дэвиду.

– Вот как? – Дэвид стал массировать ей спину.

– Мы теперь домовладельцы, – неуверенно продолжала она. – В смысле, можем стать таковыми, если захотим.

Дэвиду живо представился дом тестя на Фэйр-Окс; дом, где прошло детство Мэрилин, и двор с кустами сирени и тем самым гинкго, под которым Мэрилин лишила его девственности.

Ок-Парк он ненавидел. Не только потому, что сам вырос в сердце Чикаго и привык презирать пригороды с их непозволительной роскошью (каждый особняк с участком легко вместил бы девять коттеджиков с двориками вроде отцовского, а чего стоит пафос булыжных мостовых!). Это гадко, но дело даже не в излишествах. Дело в том, что Дэвид и Мэрилин в пригородную жизнь не впишутся. Вот в Айова-Сити они к месту, а для Ок-Парка у них слишком мало средств и слишком много детей. Ведь что такое Ок-Парк? Это вам не север Чикаго, где преобладают евреи, и не юг, где обитают упертые католики. Нет, Ок-Парк, западный пригород Чикаго, населен умеренными и ленивыми католиками, а также агностиками – то есть персонажами скептически настроенными, или пресыщенными, или просто любящими воскресным утром понежиться в постели. Это территория широких лужаек и ограниченных предрассудками умов. Место, где родились Эрнест Хемингуэй и Рэй Крок[66], а позднее расцвел целый букет либеральных противоречий, порожденных явлением, которое мистер Коннолли, личность не менее противоречивая (ибо отец Мэрилин исповедовал одновременно и социал-либерализм, и фискальный консерватизм), называл тяжелым случаем синдрома НИМБИ[67]. Дэвид так там и не освоился. Странно, думал он, до чего несхожи Ок-Парк и его родной район, а ведь совсем рядом расположены. Над ок-паркскими особняками потрудился сам Фрэнк Ллойд Райт[68], а в его родном Олбени-Парк облицовку сайдингом каждый домовладелец производит самостоятельно, причем старается не выбиваться из принятой цветовой гаммы. В ходу оттенки серого и бежевого, и весь пейзаж кажется серым, немарким каким-то. Ок-паркские домищи с залами для боулинга в цокольных этажах и с крытыми бассейнами некогда принадлежали мафиози эры Великой депрессии (эти мафиози немало подкорректировали стиль), а ныне ими владеет «белая кость» – инвестиционные банкиры да нейрохирурги. Их отпрыски катаются на БМВ, для них универами вроде Маркетта и Корнелла придерживаются ученые степени по околовсяческим наукам. Дэвиду противна была сама мысль о таком соседстве.

Но его жена – которая уехала с ним в Айову, где создала для него этот восхитительный хаос, сделала его отцом и дала возможность стать доктором, жена, которая любила Дэвида и продолжает любить, – смертельно устала от Айовы. Да, так у них обстоят дела. Любовь трещит по швам, но, хвала Господу, Дэвид с Мэрилин пока еще на эту тему шутят. Вопрос, надолго ли их хватит. Дэвид у Мэрилин в долгу. Но главное – где бы они ни обосновались, Мэрилин будет при Дэвиде. Остальное – детали.

Мэрилин глядела на него – ждала. Дэвид улыбнулся и облегчение, что лучиком пробежало по ее лицу, счел доказательством, что внакладе не останется. А потом Мэрилин стиснула его руку – за одно только это ее пожатие Дэвид стерпел бы дюжину переездов.

Третья ступенька крыльца скрипела, как и прежде. Мэрилин уложила девочек и спустилась на первый этаж. Дэвид сидел на диване, странно маленький, какой-то потерянный в полупустой гостиной. При виде Мэрилин он улыбнулся. Она села рядом.

– Знаешь, родная, я лишь теперь понял, что имел слабое представление об истинных размерах твоего родного дома. Дом, где я рос, весь уместился бы в этой гостиной.

– Бедняжка мой, Мальчик-со-спичками!

– Я серьезно. Если говорить о планировке, то вот здесь, где камин, как раз моя кушетка и стояла бы, а мой отец спал бы вон там. Как, кстати, называется эта часть комнаты, ближе к входу? Фойе?

– Называй, как тебе заблагорассудится. – Мэрилин погладила мужа по бедру.

– Придется тебе терпеть меня, убогого, покуда не пообвыкну.

– Что ж, надо так надо.

Дэвид смотрел почти с болью, и Мэрилин добавила:

– Я буду сама снисходительность.

Супружество оказалось вроде игры, вроде состязания – чье эго верх одержит, чье настроение тон задаст? Мэрилин приглушала собственные капризы, чтобы покапризничал Дэвид. Поняла: тут главное – соблюдать баланс. Не разбазаривать ресурсы – ни свои, ни партнера. Взаимодействовать. Ей, например, уверенность в себе и довольство жизнью позволены только в тех случаях, когда муж пребывает в пессимизме, когда он снедаем тревогой. Ее право на беззаботность гарантировано Дэвидовыми треволнениями. Он, согласившись переехать, подарок ей преподнес. Мэрилин прильнула к мужу, уютно устроилась под его рукой, как под крылом. Обозрела бардак в гостиной. Детские вещи они распаковать успели – частично; навскидку у дочерей Мэрилин всякого добра в семьдесят раз больше, чем у нее самой. Также из плена вызволены предметы первой необходимости.