Опалённая жизнь - Мари Милас

— Ты делаешь мне комплименты, Эванс? — он подносит мое запястье к своим губам и

оставляет легкий поцелуй.

— Нет, — улыбаюсь я. — Я просто верю в тебя.

Мы продолжаем подъем уже медленнее. Не потому что устали, а потому что не

хочется спешить. Солнце начинает клониться к горизонту, окрашивая горы в теплые, почти

медовые оттенки. Ветер становится прохладнее, и я зябко обнимаю себя руками.

— Иди сюда, — тихо говорит Гарри, когда мы останавливаемся на вершине горы и

смотрим на вид, от которого перехватывает дыхание.

Он притягивает меня к себе, заключая в теплые медвежьи объятия, и я невольно

прижимаюсь ближе, утыкаясь носом в его плечо.

— Я никогда не спрашивал… — начинает Гарри так тихо, что сильный ветер на уровне

облаков, где мы находимся, частично заглушает его слова. — Но где отец Лео?

Я замираю. Внутри меня будто что-то тихо спотыкается, как я пару часов назад о

тот корень.

— Потому что тебе было не важно или потому что ты боялся услышать ответ?

— Потому что это было не моим делом. Но теперь, когда я сплю с твоим ребенком на

одном диване, то хочу знать.

Я вздыхаю, собирая мысли, как разбросанные ветром страницы.

— У Лео нет отца, — наконец говорю я куда легче, чем это ощущается. — Не потому

что он умер или исчез в какой-то драматичной истории, которую можно было бы красиво

рассказать за бокалом вина. — Я усмехаюсь, но эта усмешка быстро гаснет. — Он просто…

оказался не тем человеком, с которым хочется строить жизнь. И уж точно не тем, с кем хочется

растить ребенка. Это был быстрый и далеко не лучший секс в клубе Миссулы. — Я прижимаюсь к

Гарри ближе, пытаясь скрыть стыд, окрашивающий мое лицо. — Это не была большая любовь. Даже

не маленькая, если честно. Это скорее стало попыткой почувствовать себя нужной. Или

свободной и особенной. Или хоть какой-то.

Я качаю головой, слегка морщась от собственных слов. Не знаю, как Гарри

отреагирует на это. Мои родители и друзья знают лишь то, что отец Лео не хочет участвовать в

его жизни. Я наотрез отказывалась говорить о той ночи хоть с кем-то. Но вот я стою на

вершине горы и открываюсь мужчине, который слишком мне нравится, чтобы признаваться ему в

случайном сексе.

— В итоге получился Лео. И он — единственное, что в той истории было

по-настоящему правильным. Я сообщила о ребенке, скажу больше, я до сих пор отправляю каждый

месяц фото Лео его «отцу», чтобы моя совесть была чиста. Но, видимо, не в каждом сердце

может проснуться любовь к ребенку. Даже если этот ребенок твой. — Пауза повисает между нами.

Наконец-то я набираюсь смелости и поднимаю взгляд. — Теперь твоя очередь. Ты жалеешь, что

спросил?

Гарри смотрит на меня так, будто я сказала самую глупую вещь на свете. В его

глазах нет осуждения, которое я не раз встречала у многих жителей Флэйминга, когда они

понимали, как именно появился Лео.

— Нет, — качает головой он. — Как я могу сожалеть о том, что ты доверилась мне?

Ты не можешь себе представить, как долго я мечтал стать тем человеком, с которым ты сможешь

поговорить обо всем.

— И как долго?

Все еще прижимаясь к крепкой груди, я провожу ладонью по его шее, покрытой

мурашками. Ветер на этой вершине ледяной и безжалостный, но этот мужчина продолжает отдавать

мне тепло, хотя сам мерзнет.

Гарри опускает на меня взгляд, его глаза в свете закатного солнца отливают

янтарем.

— Если я скажу, что с того момента, как ты начала выговаривать букву «р» в моем

имени, ты поверишь мне?

Из меня вырывается скептический смешок, но искренность в глазах Гарри говорит о

том, что он не шутит. Когда я хочу сказать, что он давно мог хотя бы намекнуть, что я

нравлюсь ему, он целует меня так крепко и отчаянно, что в моих мыслях крутится: «А не была

ли я все это время слепа?»

Глава 19. Гарри

Я скучал по ней большую часть своей жизни. Я скучал по ней, когда она была на

расстоянии вытянутой руки. Я скучал по ней, хотя она даже никогда не была моей, чтобы знать,

каково это — дышать ею.

И только сейчас, когда у меня есть возможность целовать ее, внутри впервые нет

этой изнуряющей тоски.

Мы спускаемся с вершины и останавливаемся недалеко от обрыва, выступающего почти

смотровой площадкой на ранчо. Пока я ставлю палатку, то не могу перестать думать о том, чем

поделилась со мной Лола.

Стыд и смущение в ее глазах были такими очевидными, что внутри меня что-то

дрогнуло. Неужели с того момента, как она забеременела, ей приходилось бороться с этими

чувствами? Чертов мир слишком требователен к женщинам.

И с каждой раскрытой тревогой, которую доверяет мне Лола, я понимаю это все

больше и больше. Кто решил, что женщина должна выглядеть после родов идеально? Кто решил,

что рожать она тоже обязана только в браке? Кто, черт побери, решил, что хорошая мать не

может в первую очередь любить себя?

У меня много вопросов к человечеству.

А касаемо отца Лео… что ж, тут не буду врать. Я испытал облегчение и даже не

стыжусь этого. Мне было страшно услышать, что этот человек, возможно, все еще есть в жизни

Лолы. Что он может забрать ее у меня, а она ведь только-только оказалась в моих руках. Плохо

ли, что Лео растет без отца? Да. Но я также знаю, что могу стать для него той мужской рукой,

которая будет направлять и помогать. Если Лола позволит.

Я люблю Лео. Люблю его с того дня, как услышал его пронзительный первый крик.

Поэтому сделаю все возможное, чтобы он знал, как забить чертов гвоздь и как подарить любимой

женщине цветы. Потому что именно это я и планирую делать для его мамы.

Я заканчиваю с палаткой и выпрямляюсь, разминая плечи. Ветер срывается с

вершины, проходя сквозь сосны. Воздух пахнет полевыми травами и свежестью, заставляющей

грудную клетку расширяться чуть сильнее.

Лола сидит на краю обрывы, подтянув колени к груди, и смотрит на ранчо, которое

кажется игрушечным с такой высоты, а люди — едва заметными точками.

Ее волосы ловят свет заката, и на секунду мне кажется, что я смотрю не на

человека, а на воспоминание, которое слишком долго жило у меня в голове, чтобы сейчас быть

реальным.

Лола хватает книгу рядом со своим бедром и моментально уносится в какой-то