Искра. Чужая земля. - Ирина Савицкая

— Сюда. И, баронесса... — он обернулся на мгновение. — Добро пожаловать в единственное место в этой столице, где вам ничего не угрожает.

Алиса шагнула следом. Лева потрусил рядом, задрав хвост трубой. Лютобор замыкал шествие, то и дело оглядываясь на ворота, за которыми осталась ночь, полная врагов.

Ворота храма сомкнулись за ними, отсекая внешний мир.

Над головой, между двумя башнями, все так же висела луна — холодная, равнодушная, вечная.

***

Внутри храм оказался еще больше.

Высокие своды, колонны, уходящие в темноту, запах ладана и воска. Где-то в глубине пели — тихо, монотонно, как шум дождя.

Влад провел их в небольшую комнату с камином, лавками и столом. Здесь было тепло, горели свечи, на столе стоял хлеб и вино.

— Садитесь, — сказал он. — Здесь безопасно.

Алиса рухнула на лавку. Лева тут же запрыгнул на колени, заурчал, успокаивал.

— Кто это был? — спросила она.

— Люди Рутгера, — ответил Лютобор, садясь напротив. — Больше некому.

— Или те, кто хочет, чтобы вы так думали, — тихо добавил Влад.

Все посмотрели на него.

— Что вы имеете в виду? — спросил Михай, входя в комнату. Он оставался у двери — на страже, наготове.

— То, что в столице много охотников до чужого наследства. Рутгер — да, вероятнее всего. Но есть и другие. Канцлер, например.

— Канцлеру выгодно, чтобы я была жива, — возразила Алиса. — Я ему нужна как свидетель.

— Свидетель нужен живой до суда. А после — не очень.

Тишина упала в комнату, как снег.

— Вы предлагаете никому не верить? — усмехнулся Лютобор.

— Я предлагаю верить только тем, кто доказал, — спокойно ответил Влад. — А доказательства у нас разные.

Он посмотрел на Алису.

Влад сидел напротив, и пламя от свечей и камина играло на его лице, делая его то старше, то моложе, то чужим, то почти родным. В комнате было тихо — только потрескивал фитиль да где-то за стеной капала вода. Лева свернулся у ног Алисы, но не спал — следил желтыми глазами за каждым движением инквизитора.

— Я предлагаю вам убежище на время процесса, — сказал Влад, и голос его звучал глухо, будто он не просьбу говорил, а приговор зачитывал. — Здесь, в храме. Никто не посмеет тронуть вас под сводами Двуединого. Даже Рутгер не настолько безумен, чтобы лезть в священное место. А я... — он запнулся на мгновение, — я буду рядом. Охранять. Лично.

Алиса смотрела на него, пытаясь понять, что скрывается за этим ровным, бесстрастным тоном. Красивое лицо — слишком правильное, слишком холодное, будто вырезанное из мрамора. Тени под глазами — глубокие, синие, как синяки. Такие бывают у людей, которые мало спят и много думают. Руки, сложенные на столе, — тонкие, с длинными пальцами, но в их спокойствии чувствовалась сила.

— И много женщин вы так охраняли? — спросила она, и вопрос прозвучал резче, чем хотелось. Защита. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Влад усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горькой, почти болезненной.

— Ни одной, — сказал он тихо.

И в этом «ни одной» вдруг прозвучало столько всего, что Алиса на мгновение потеряла дар речи. Не просто ответ — признание. Что-то, что он не планировал говорить, но сказал.

Она смотрела на него, и внутри шевелилось странное чувство. Что-то, чему она не хотела давать названия. Красивое, холодное лицо, тени под глазами, тонкие руки — и в глазах... что-то, чего она не могла прочесть. Боль? Нежность? Тоска? Или все сразу?

— Я подумаю, — сказала она, чтобы не молчать.

— Думайте быстро. — Влад поднялся, и пламя свечи качнулось от его движения. — Суд через два дня. Послезавтра утром вам нужно быть в зале. А до тех пор... — он помолчал, — ...берегите себя.

Он поклонился — коротко, по-военному, без лишнего сгибания спины. Дверь за ним закрылась бесшумно. Тяжелый дуб не скрипнул, петли не вздохнули. Будто ее и не было. Будто человек просто растворился в коридоре, оставив после себя лишь холодный воздух и слабый запах ладана.

Алиса не двигалась. Свеча на столе догорала, фитиль трещал, выпуская тонкую, кривую струйку дыма. Лева терся о ее ногу, теплый, тяжелый, урчал низко, вибрируя в такт ее застывшему дыханию. Напоминание. Якорь.

Лютобор смотрел на нее. Долго. Тяжело. Взгляд не бегал, не прятался. Он просто держал ее в поле своего внимания, как держат натянутую тетиву — зная, что сорвется, если отпустить слишком рано.

— Ему можно верить, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, будто каждое слово приходилось вытаскивать клещами из глубины, где оно давно прижилось ржавчиной. — В том смысле, что он не предаст.

— Почему ты так уверен?

Лютобор помрачнел. Отвернулся к окну. За стеклом чернела ночь, густая, непроглядная, без единого огонька. Его плечи напряглись под сюртуком.

— Потому что у него свои счеты с Рутгером, — выдохнул он. — Личные.

Алиса ждала. Не торопила. Знаком: иногда молчание заставляет говорить то, что язык сам не решается выдать.

— Сестру его сжег, — сказал Лютобор. Тихо. Будто боялся разбудить призрак. — По ложному доносу.

Тишина в комнате сгустилась. Стала вязкой, почти осязаемой, как воздух в зале после приговора. Фитиль свечи треснул, отбросив длинную, дрожащую тень на стену.

— Человек Рутгера подкинул улики, — продолжал Лютобор, не оборачиваясь. Пальцы легли на подоконник, сжались в кулак, потом разжались. — Кто-то из соседей позавидовал, кто-то из купцов хотел ее земли и т.д.

Он сглотнул. Звук прозвучал сухо, как треск сухой ветки.

Алиса молчала. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Не жалость. Узнавание. Она уже знала этот вкус — когда правда тонет в бумагах, когда кровь смывается водой, когда справедливость требует не суда, а терпения.

— Поэтому он здесь, — закончил Лютобор. Наконец обернулся. Лицо было каменным, но в глазах горело то самое, неугасимое. — Не из любви к закону. Не из веры в систему. Из мести. Чистой. Холодной. Как лед на дне колодца. Он несколько лет ждал возможности дотянуться до Рутгера. А теперь вы появились. И дверь открылась.

— А ты? — спросила Алиса. Тихо. Почти шепотом. — Ты из-за чего?

Лютобор медленно повернулся к ней полностью. Шагнул ближе. В его взгляде было что-то, от чего у Алисы перехватило дыхание. Не угроза. Не обещание. Признание.

— А