Игра похоти: Искушение - Хейзел Райли

Он усиливает хватку, но в то же время придвигается ближе, пока его затылок не оказывается почти под моим подбородком, а каштановые волосы не начинают щекотать меня, гонимые ветром.

Вместо того чтобы нанести финальный удар, которого я так жду, его руки поднимаются к шее и замирают по обе стороны моего лица. Большие пальцы останавливаются на скулах, а остальные пальцы зарываются в мои взлохмаченные кудри.

Затем Локи дает мне тот самый толчок, который я ему предложил, и мое тело теряет равновесие, устремляясь в бездну.

Перед глазами проносится вся моя жизнь, и я наконец понимаю смысл этой фразы.

Это не моменты, которые я прожил, не воспоминания, где я — главный герой. Нет. Я вижу не сцены своего существования. Я вижу именно свою жизнь: всех людей, которых я любил.

Афродита.

Хайдес.

Афина.

Аполлон.

Хейвен.

Лиам.

Я вижу даже Кроноса, потому что, когда он меня усыновил, я действительно думал, что он может стать хорошим отцом, и какое-то мгновение, кажется, любил его.

Появляется и Рея, потому что сейчас я понимаю: она сделала для нас всё возможное.

Напоследок — мои кузены.

Я сосредотачиваюсь на их лицах, пока падаю. Думаю, это правильный выбор, единственный верный способ уйти.

Я так поглощен их образами, что не замечаю удара. Больно, но не так, как я ожидал. Это пронзительная вспышка боли в спине, но никак не ощущение смерти.

Блядь, неужели это и есть смерть? Довольно странно. Я бы сказал… слишком уж приятно.

Я медленно открываю глаза, а надо мной — ночное небо. Множество светящихся точек вкраплены в темный саван без единого облачка.

Я понимаю, что жив, потому что всё еще чувствую боль, глядя на звезды. Будь я мертв, они приносили бы мне радость. Но нет, это привычная агония.

Я сажусь и обнаруживаю, что всё еще на крыше Коннектикут-холла. Локи толкнул меня, да, но не в сторону пустоты. Он толкнул меня в безопасность, на холодный и твердый пол.

И теперь он стоит в паре метров, с потрясенным выражением лица.

Я с интересом разглядываю его, медленно впитывая каждую чудесную деталь его тела. Качаю головой, тихо посмеиваясь.

— Ты станешь моей погибелью, Локи. Моей гребаной погибелью.

Глава 26. ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Афина была не той богиней, с которой стоило шутить. Медуза убедилась в этом на собственной шкуре, когда за осквернение священного храма была превращена в Горгону. В этом убедились и ахейцы после взятия Трои, когда осквернили посвященное ей святилище.

Гермес

— Добро пожаловать в редакцию UnGodly News, йельской многотиражки! — восклицаю я во весь голос, заставляя всех присутствующих обернуться.

Кое-кто реагирует с выражением лица в духе: «Ну вот, опять он».

Я киваю Лав, пропуская её вперед, и захожу следом.

Ряды столов с компьютерами и разбросанными листами занимают всё пространство, оставляя лишь узкий центральный проход. На дальней стене красуется пробковая доска, усеянная стикерами и цветными обрывками бумаги. С противоположной стороны находится изолированная каморка со стеклянными стенами — обитель главного редактора.

Афины Куинн Лайвли.

— Справа от тебя ты можешь наблюдать личных миньонов Афины Лайвли — стайку журналистов, которые смотрят на меня волком, потому что, очевидно, принимают себя слишком всерьез и воображают, будто вкалывают в New York Times, — я указываю на них широким жестом.

Лица у них, мягко говоря, не самые счастливые.

Перехожу к левой зоне.

— А вот с этой стороны у нас «комната ужасов», где восседает единственная и неповторимая королева Йеля! Чьи драгоценные ручки способны не только превращаться в увесистые кулаки, готовые отделать любого встречного, но и служить идеальным инструментом для написания глубоких, мудрых и революционных статей!

Лав уже почти смеется, качая головой. — Ты идиот.

— Было заметно, что все эти восторженные эпитеты — чистой воды стеб?

— Да.

Я киваю себе за спину. — Афина меня видела?

Лав на миг заглядывает в кабинет. — Да, думаю, видела.

Я подмигиваю ей.

Настало время для главного аттракциона, истинного шедевра, который делает эту редакцию уникальной. Деталь, которая никогда не перестанет смешить нас, Лайвли.

На стеклянной стене кабинета Афины висит распечатанная в формате постера статья, датированная концом сентября прошлого года. Заголовок гласит: «Святая по воскресеньям или грешница?»

На переднем плане — фото Хейвен без лифчика, снятое со спины. Перед ней стоит Хайдес с вытаращенными глазами и видом человека, который вот-вот грохнется в обморок.

На выражение лица Лав смотреть еще забавнее. Она подходит к статье и начинает читать, пока за нашими спинами возобновляется стук клавиш и негромкий гул голосов.

В конце концов она поворачивается ко мне, а я уже вовсю киваю. — Ага. Эта статья облетела весь универ, пока Хейвен не набросилась на Афину и не пригрозила изъять весь тираж. — Я вздыхаю. — Прекрасные воспоминания. Знаешь, она швырнула в неё пачкой газет. Чистое кино.

Я цепляю её мизинец своим и тащу к двери кабинета. — Идем, Любовь моя.

И снова я приоткрываю дверь, пропуская её вперед.

— Какой ты галантный, Лайвли.

— Это чтобы попялиться на твою ж…

Я обрываю фразу в тот миг, когда мы понимаем: Афина в кабинете не одна, как мы ожидали.

Она сидит за столом, а перед ней стоит какая-то блондиночка. Стоит той обернуться к нам, как я расплываюсь в улыбке. Не узнать её невозможно.

Блю Монтгомери.

Эпическая зазноба Афины. Та самая девчонка, которая нас предала и ненавидит. И которая, вероятно, предпочла бы проглотить половник, чем ответить моей сестре взаимностью.

— Гермес, сейчас не время, — спроваживает она меня нервным тоном.

Мой мизинец всё еще сжимает палец Лав, и она пользуется этим, чтобы потянуть меня к выходу. — Пойдем, кажется, мы что-то прервали.

Я оказываю сопротивление. — Конечно, мы что-то прервали, именно поэтому нам тем более стоит остаться.

Я отпускаю Лав, прохожу вперед и усаживаюсь прямо на стол, лицом к Блю.

Небрежно машу ей рукой. — Сделай вид, что меня здесь нет, детка.

— Не называй меня «деткой», — рычит она.

Я фыркаю. — Слушай, тебе вредно так жить. Я же о тебе забочусь. Вытащи уже кактус из задницы и поставь его в комнате как декор. Тебе полегчает, серьезно.

Афина хлопает кулаком по деревянной поверхности, а Блю так щурится, что я начинаю думать, не ядовитее ли она моей сестрицы.

Лав, оставшаяся в дверях, прикрывает рот рукой, подавляя смех.

— Ничего страшного, Блю как раз уходила, — нарушает тишину Афина.

— Что-то не похоже. Я остаюсь. Можешь мне помешать?

— Могу схватить тебя за волосы и вышвырнуть вон, как тебе