По следам - Валерия Арвен

Мы ехали домой, и я всю дорогу рассказывал Мануэлю о том, чем мы занимались. Я не замолкал ни на секунду.

— А потом мы пошли в комнату смеха, и мама так испугалась, когда увидела себя в кривом зеркале, что аж подпрыгнула! — я хохотал, пересказывая эту историю в десятый раз. — А я не испугался! Я большой!

Мануэль задавал мне вопросы, и от каждого я распалялся ещё больше, с силой жестикулируя и чуть не разбил окно в машине. Мама только смеялась и говорила, что это в крови — мы же итальянцы.

— А потом мы пошли в тир! — кричал я, размахивая руками. — И я выиграл вот этого динозавра! С первого выстрела! Мануэль, ты представляешь? С первого!

— Не может быть! — Мануэль притворно удивился, и я знал, что он подыгрывает, но мне было всё равно — я чувствовал себя героем.

— Честное слово! Мама видела!

Я повернулся к маме, ища подтверждения. Она сидела рядом и улыбалась.

— Правда, мам?

— Правда, солнышко, — сказала она тихо.

— Да у тебя прирождённый талант. Скоро займёшь место отца, — сказал Мануэль с удовольствием в голосе. Мне часто такое говорили: что я пойду по стопам отца и буду управлять его бизнесом. Мамино лицо в такие моменты сразу же угасало и теряло ту жизнерадостность.

Я говорил, говорил, говорил — пока не выдохся окончательно, пока язык не начал заплетаться, а глаза — слипаться.

Мама улыбалась, пока я не выдохся и не сел спокойно на своё место.

Мы приехали домой поздно. Мануэль открыл маме дверь машины, а я уже бежал к крыльцу, потому что быстрее хотел рассказать папе о сегодняшнем дне.

Наш дом был большим и дорогим. Огромные ворота, высокая ограда, вечно хмурые охранники на входе. У нас постоянно была охрана — папа говорил, что это «необходимые меры», но я не понимал, от кого нас охраняют. Мы ни с кем не ссорились. Мама была добрая ко всем. Я просто ходил в садик и строил башни из кубиков.

Папа пропадал вечно на работе. Он уезжал рано утром, возвращался поздно ночью, а иногда не возвращался вообще несколько дней. Мама говорила, что он работает, чтобы заработать ещё больше денег. Чтобы у нас было всё самое лучшие. Самые красивые игрушки.

Я грустил, что он не играет со мной. Иногда я стоял у окна в гостиной и смотрел на ворота, надеясь, что его машина въедет раньше, чем обычно. Но она въезжала, когда я уже спал. И уезжала, когда я ещё не проснулся.

Но мама заменяла его. Она была и папой, и другом, и учителем, и тем, кто вытирает слёзы, когда падаешь с велосипеда. Она успевала всё. Она всегда была рядом.

Я вбежал домой и увидел папу, сидящего возле лестницы. Я подбежал к нему и уткнулся в ноги.

— Папа, ты представляешь… — но я не договорил. Он выглядел злее и страшнее обычного.

— Дин, милый, иди к себе в комнату, — мама подтолкнула меня в сторону лестницы. Её пальцы дрожали на моём плече. Она не смотрела на меня. Она не спускала взгляд с папы, который стоял внизу, в полумраке гостиной, и молчал. — Я сейчас поднимусь, и мы продолжим собирать дом.

Я поднялся на второй этаж и, зайдя в свою комнату, прислонился ухом к двери. Я не слышал слов — только обрывки. Что-то про деньги. Про то, кому она принадлежит. Про то, что она смеет перечить. Его голос был низким, тяжёлым, как надвигающаяся гроза. Мама что-то отвечала — тихо, почти шёпотом, и её голос ломался на полуслове.

А потом внизу послышался грохот. Что-то упало и разбилось — кажется, ваза, которую мама привезла из Италии, когда мы были там у бабушки.

Я уже собирался выбежать. Сердце колотилось где-то в горле, я сжимал ручку двери и не решался её повернуть.

Я услышал шаги по лестнице. Тяжёлые и уверенные. Не мамины. Она поднималась легко, почти невесомо, я всегда узнавал её походку. А эти шаги давили на каждую ступеньку, будто хотели продавить дерево.

Дверь в мою комнату открылась без стука.

Папа стоял на пороге. Его рубашка была расстёгнута сверху, на шее блестела капелька пота. Он смотрел на меня — но не видел. Как всегда. Как будто я был не человеком, а мебелью. Предметом интерьера, который нужно обойти, чтобы не споткнуться.

— Где мама? — спросил я тихо, хотя ответ уже жил где-то в животе, холодный и липкий, как змея.

— Она поехала за подарком, — его голос был ровным, почти скучающим. — Сказала, скоро вернётся. А пока ты сиди тут и тихо играй. Ты меня понял?

Он не смотрел мне в глаза. Он смотрел куда-то сквозь меня, на стену, где висела моя детская поделка — нарисованная красками семейка из трёх человечков: мама, папа и я. Маленький, с огромной улыбкой.

— Ты меня понял? — повторил он, и в голосе прорезалось что-то металлическое.

Я только кивнул.

Он развернулся и вышел. Не закрыл дверь. Шаги затихли внизу. Потом хлопнула входная дверь.

Я стоял посреди комнаты, сжимая в руке пластмассового динозавра, и смотрел на дверь. Ждал маминых шагов на лестнице. Ждал, что она появится на пороге, улыбнётся, скажет: «Всё хорошо, милый, это просто взрослые разговаривали».

Но шагов не было ни вечером, ни на следующий день. Каждую ночь я ждал её. Ждал, что она придёт и расскажет мне сказку, поцелует в лоб, как делала всегда.

Пару раз ко мне приходил папа, но он был не мамой, и каждый раз, когда я спрашивал у него, он злился и уходил.

А потом к нам пришли дяди-полицейские. Они долго разговаривали с папой в гостиной, а потом он позвал меня.

Я спустился, стоял босиком на холодном полу и смотрел на незнакомых дядей. Один из них присел передо мной на корточки, положил тяжёлую руку мне на плечо и сказал:

— Мальчик, твоей мамы больше нет. Её убил грабитель в переулке. Мы поймаем его, обещаю.

Я кивнул. Не заплакал. Не закричал. Просто кивнул и посмотрел на папу, который стоял у окна, отвернувшись, и не смотрел на меня.

Я не понял тогда многих слов. «Грабитель». «Переулок». «Больше нет». Но я ждал что она вернется.

С того дня, как она пропала, пропало и всё хорошее в