Когда сталкиваются звезды - Сьюзен Элизабет Филлипс

У Оливии возникло сильное подозрение, что он говорит о себе и о своей работе с Клинтом Гарреттом.

Пейсли, казалось, была готова расплакаться.

— Это так несправедливо! Я усердно трудилась! И я принесла вам в два раза больше известности, чем вы могли бы получить, если бы предоставили это Анри или Мариель! Да я…

Она резко замолчала и, взяв сумку, направилась к двери. Оливия вскочила из-за стола и преградила ей путь.

— Может быть, тебе лучше объясниться?

— Забудьте.

Пейсли встряхнула волосами, глядя дерзко, как подросток, которого застали после комендантского часа. Все встало на свои места. Оливия посмотрела на Тада и увидела, что он думает о том же.

— Ты сделала эти фотографии, — сказала она. — Это ты скармливала их сайтам сплетен.

Глава 15

Оливия уставилась на Пейсли, пока складывались воедино кусочки мозаики. Не будь Оливия так рассеяна, до нее дошло бы все еще несколько дней назад. Эти четыре снимка: Феникс, Лос-Анджелес, Новый Орлеан и вчерашний поцелуй на Мичиган-авеню.

— Ты следила за нами, — озвучила она очевидное.

Тад встал из-за стола, а Пейсли отступила на шаг, словно опасаясь, что ее стукнут.

— Ну и что, если и я? Да вы получили в два раза больше интервью, чем если бы вам пришлось болтать только о ваших дурацких отстойных часах.

— Не в этом дело, — сказала Оливия.

Пейсли опустила взгляд на свои руки.

— Я же говорила, что умею много работать. Типа, я тогда встала очень рано, чтобы сфотографировать вас с Тадом, как вы возвращаетесь с прогулки. И я знаю, как получить известность. Вот ясно же.

Выражение лица Тада было таким суровым, каким Оливия еще никогда его не видела.

— У тебя не было права раскрывать нашу личную жизнь.

— Я выполняла свою работу! Именно то, что ты сказал, Тад. Если подписываешься на работу, так работай. Вот я так и сделала.

— То, чем ты занималась, непрофессионально и неэтично, — сказала Оливия.

— Ну ладно, мне жаль!

Нисколечко она не сожалела, и Оливия это понимала.

— Стать успешным означает усердно работать, но это также означает работать по совести. Ты не продвинешься далеко ни с какой знаменитостью, если не будешь осторожна и не заслужишь доверия.

Пейсли принялась ковырять заусеницу.

— Наверно, мне не следовало этого делать. Но их новостные ленты такое убожество, они просто меня бесили. Я знала, что могу добиться большего.

— Тогда действуй честно и прямо, — сказал Тад, — и сделай несколько макетов фотографий для Анри. Образы, которые кажутся свежими и поработают на бренд «Маршан».

— Только снимки, на которых не изображена задница Тада, — добавила Оливия.

Пейсли целое мгновение казалась разочарованной.

— Что ж, могу такое сделать. — Она дернула себя за волосы. — Так вы, ребята, как? Все еще злитесь? Потому что если нет, может, вы могли бы написать мне рекомендацию? — И затараторила: — И не могли бы вы попросить Клинта показать мне Чикаго или что-то в этом роде.

— Не дави, — предупредил Тад. — Давай-ка для начала посмотрим эти самые макеты, прежде чем ты покажешь их Анри, а тогда уже поговорим.

* * *

Джаз-клуб на Логан-сквер располагался на половину лестничного пролета ниже уровня улицы. Помещение было крошечным и темным, с разномастными стульями, липкими столешницами, за которыми сидела эклектичная толпа хипстеров, биржевых спекулянтов и жителей пригородов. Играл мягкий интроспективный джаз. Сдержанный и мелодичный, с запаздывающим ритмом ударника, идеальный контрапункт к бурлящему эмоциональному беспорядку, в который превратилась Оливия.

Сегодня наступала их последняя ночь в отеле. Завтра Оливия переедет обратно в квартиру, которую сняла незадолго до начала тура, а Тад вернется в свою. Завтра она пойдет на первую репетицию. Завтра их отношениям придет конец.

Она смотрела на сжимающую стакан со скотчем руку Тада. Эти сильные, умелые пальцы так же прекрасны, как и все в нем. На сегодняшний вечер он оделся довольно сдержанно: джинсы, черная футболка с длинными рукавами и «Виктори 780». Никаких ярких цветов или модного кроя — лишь пара дизайнерских лоферов и голые лодыжки в качестве единственной уступки, которую Тад сделал своему статусу модника. Как бы Оливии ни нравилось злить его по поводу выбора одежды, он носил все с шиком.

Сейчас бы им находиться в постели, но нет, Тад, казалось, так же, как и она, не хотел доводить эту последнюю ночь до ее естественного завершения. Оливия сосредоточилась на музыке. Если только она позволит своему разуму отвлечься, то упустит красоту прошлой ночи, ночи, которую хотела бы сохранить в памяти навечно.

Тад потягивал скотч. Оливию беспокоил желудок, поэтому она отказалась от единственного бокала вина. Комбо перешел в знаменитую «Прольется дождь или выглянет солнце» Рэя Чарльза. Ей хотелось выйти на сцену в этом захудалом джаз-клубе, закрыть глаза и позволить литься изнутри темным нотам. Она могла бы стать джазовой певицей. Переписать свою карьеру, путешествуя из одного джаз-клуба в другой, исполняя все старые известные композиции. Она любила джаз и хорошо его исполняла.

Но не джаз у нее в крови. А опера ей не светит. Тад, может, и не станет болтать о проблемах с ее голосом, но в тот момент, когда Серджио услышит ее пение — в тот момент, когда кто-нибудь в Муни услышит ее пение, — все поймут, что что-то не так. Ее голос достаточно хорош для оперной труппы маленького городка, но не для Муни. Не для Королевского оперного театра, «Ла Скала» или театра «Колон» Буэнос-Айреса. Не для Лирического театра Чикаго, Баварской государственной оперы в Мюнхене или Гранд-опера в Париже. Тем более не для нее самой.

Тад подарил ей улыбку влюбленного, ласковую и полную обещаний. Но единственным обещанием между ними стояла еще одна ночь секса, и это внезапно показалось какой-то пошлостью, что совершенно никуда не годилось. Впрочем, в том, что они делили последние несколько ночей, не было ничего пошлого. Оливия снова устремила взгляд на сцену, решив отогнать грусть и наслаждаться каждым уходящим мгновением.

Они торчали в джаз-клубе до полуночи, формально пошел уже их четвертый день, но Оливия решила не быть такой уж педанткой. Вернувшись в отель, они долго и медленно занимались любовью, почти не разговаривая. Она никогда еще так не осознавала болезненность, уязвимость, глядя на снявшего публичную личину человека, которого любила, тесно прижимаясь к нему всем телом. Еще не рассвело, когда Оливия открыла глаза. Она соскользнула