Когда сталкиваются звезды - Сьюзен Элизабет Филлипс

* * *

Оливия выскользнула из его постели, как тать в ночи, хотя уже наступило пять утра. Тад слышал, как она уходила, но ему требовалось собраться с мыслями для предстоящего разговора, и он притворился спящим. Ей предстояло явиться в Муни сегодня в десять утра, но сначала им нужно рассчитаться с отелем.

Через три часа, после душа, нескольких телефонных звонков и двух чашек кофе, Тад стучался в ее апартаменты в районе Ривер-Норт в Чикаго. Их личные счета больше не стояли первым пунктом в его повестки дня.

Оливия открыла, идеально собранная — темные брюки и белая блузка с расстегнутым воротником, с выставленным на всеобщее обозрение ожерельем с искусственным рубином размером с голубиное яйцо. Выражение ее лица смягчилось, но только на мгновение, прежде чем она глянула на него так, будто он зашелестел конфетной оберткой посреди ее арии.

— Как ты вошел?

— Да просто запрыгнул в лифт с одним из твоих соседей. А теперь скажи мне вот что: зачем такой приме, как ты, жить в квартире без охраны?

Она не посторонилась, чтобы его впустить.

— Я переехала сюда всего несколько месяцев назад. Я же тебе говорила. Это временно, пока не найду постоянное жилье.

Тад сунул солнцезащитные очки в карман рубашки и протиснулся мимо нее в квартиру с двумя спальнями. Полированные деревянные полы, балкончик размером с почтовую марку, бежевый ковер и дорогая, но стандартная современная мебель, которая, вероятно, прилагалась к аренде, потому что не в стиле Примы. Обстановка наводила бы скуку, не внеси в нее Оливия личную нотку в виде карьерных сувениров: фотографий в рамках, плакатов, хрустальных наград. На столах и комодах лежал различный реквизит и костюмы: венецианские карнавальные маски, коллекция херувимов-Керубино, корона, которую Тад видел на ее фотографиях в роли леди Макбет, а также зловещий кинжал.

Его же «Хейсман» был засунут на верхнюю полку шкафа в гостевой комнате вместе с кучей табличек, игровых мячей и парой хрустальных трофеев. Ничего из этого он не выставлял на показ. Вместо того, чтобы доставлять удовольствие, эти сувениры только напоминали о нереализованном потенциале.

Он обошел одну из семи тысяч единиц багажа, которые, должно быть, водитель лимузина притащил в квартиру. Тад надеялся, что перед тем, как сесть в машину, Оливия убедилась, что водитель настоящий.

— Для человека, проводящего так много времени в дороге, тебе следовало бы задуматься и уяснить, как свести багаж к минимуму.

— У меня имидж, который нужно поддерживать. — Она засунула косметичку в сумку. — Когда уезжаю в отпуск, то беру с собой только ручную кладь.

— Верится с трудом. — Плакат с «Женитьой Фигаро» висел рядом с ее фотографией в рамке с автографом и парнем, похожим на молодого Андреа Бочелли. Надпись внизу была на итальянском, но у Тада не возникло проблем с переводом слова «amo». — Лив... ты же знаешь, что это не сработает. — Он взял вышитую подушку с надписью «Когда басы уходят вниз, я взлетаю ввысь». Оливия настороженно посмотрела на него. — Ты не можешь оставаться в здании без охраны.

— Здесь есть интерком, — защищаясь, сказала она. — Которым, кстати, ты мог бы воспользоваться.

— Незачем. Все, что мне нужно, это войти в лифт, как помнится. — Он положил подушку обратно. — Вывод — сюда может попасть любой придурок с коробкой из-под пиццы.

Оливия точно знала, о чем он говорит, но все равно возразила.

— Я буду осторожна, потом найду постоянную квартиру, как только у меня будет время. Мне нравится Чикаго.

— Я помню. Сердцевина страны и все такое. — Он наткнулся на одну из ее сумок на колесиках, набитую одеждой. — Видишь ли, в Новом Орлеане на тебя напали, а в Вегасе похитили. Ты действительно думаешь, что на этом дело кончится?

— Я теперь дома, — осторожно сказала Оливия. — Не могу же я всю оставшуюся жизнь прятаться.

— Мы не говорим о всей жизни. Мы говорим о том, что сейчас. — Тад не планировал этого, но не видел другого выхода. — Я хочу, чтобы ты переехала ко мне на некоторое время.

Оливия вскинула голову.

— Вздор. Разве ты не помнишь, что мы расстались?

— Я же не говорю о том, что мы будем жить вместе.

— Но ты именно об этом говоришь.

— Нет, речь идет о безопасности. Твоей личной безопасности. А здесь ее нельзя обеспечить.

— Значит, я должна собраться и…

— Ты уже собралась.

— …переехать к тебе?

Неудивительно, что она трусила, и Тад попытался подсластить пилюлю.

— Скажу откровенно: я никогда не приглашал женщину переехать ко мне и не стал бы делать этого сейчас, если бы ты не жила в таких условиях. Боже мой, да у тебя в раздвижных дверях торчит ручка от метлы.

— Я на десятом этаже!

— С чужими балконами по обе стороны. — Он взял опасный на вид кинжал и наставил лезвие на Оливию. — В моем здании куда безопаснее. Есть швейцар, камеры, сигнализация, консьержка. У тебя тут нет ничего такого.

— Мне это не нужно.

— Нет нужно.

Тад не мог дальше медлить. Положил кинжал рядом с чернильницей с плюмажем и вынул из заднего кармана сложенный конверт, который уже открыл. Оливия заколебалась, прежде чем взять у него конверт. Она извлекла содержимое так осторожно, словно обращалась со змеей. Что недалеко ушло от истины.

Это была газетная фотография, на которой они вдвоем целуются на Мичиган-авеню, только вот кто-то прорвал дыру в бумаге на месте ее головы и написал внизу красными чернилами: «Ты уничтожила меня, и теперь я уничтожу тебя, любовь моя. Думай обо мне с каждой нотой, которую пытаешься спеть».

— Это доставили в твой номер в отеле час назад, — тихо сказал Тад.

Оливия выхватила бумагу из его рук, разорвала и сунула в мусорную корзину у дивана.

— Я не позволю достать меня. Ни за что.

— Ты уже позволила, и, хоть рви, хоть не рви, угроза не исчезнет.

Она устало села на диван, опустила голову и потерла виски.

— Как же я все это ненавижу.

Тад сел рядом с ней и покатал между пальцами одно из ее серебряных колец.

— В записке говорится: «Думай обо мне с каждой нотой, которую пытаешься спеть». Что это значит?

— Это ничего не значит. Это значит… — Оливия подняла голову. — Я не знаю.

— Тот, кто тебе такое пишет, в курсе, что у тебя проблемы с голосом, и извлекает из этого выгоду. Кто-то хочет, чтобы ты перестала петь.

— Это невозможно. Никто не знает о моем голосе,