Когда сталкиваются звезды - Сьюзен Элизабет Филлипс

— Это моя любимая репетиция. — Оливия посмотрела на свои руки. — На ситцпробе нельзя сфальшивить. Никакого пения в полголоса. Либо в полную силу, либо нет. — Она посмотрела на его отражение. — Я солгала, — призналась она. Тад ждал. — Я солгала маэстро. Я сказала ему, что у меня простуда. — Она отвернулась и исчезла в коридоре. — Я еду на репетицию.

* * *

Оливия наполнила сумку всем, что ей понадобится на этот день: дополнительным свитером, бутылкой с водой, карандашом и копией партитуры с пометками, чтобы отметить любую новую блокировку. Она взяла с собой травяной чай для горла, капли от кашля, солевой спрей, пару упаковок миндаля, яблоко, дезинфицирующее средство для рук, косметику, салфетки, кошелек и телефон, бальзам для губ «Кармекс». Теперь все, что ей было нужно, это большой запас нервов. Ситцпроба. Неделя со вчерашнего дня.

Она оставила свою машину на одном из двух парковочных мест Тада. Он удивил ее, не став спорить, что она водит машину сама, пока не посмотрела в зеркало заднего вида и не увидела гладкий белоснежный «корвет», следующий за ней к Муни. И который припарковался прямо за ней.

Тад вышел из машины и подошел к ней, линзы его солнцезащитных очков сверкали в холодном утреннем солнце. Даже почувствовав прилив тревоги, Оливия подумала, как сильно она любит этого человека. А что, если..?

Никаких «а что, если». Она схватила сумку и вышла из машины. Выпрямившись в полный рост, высокомерно произнесла «Да?», как будто он был ее вассалом, а не человеком, которого она так отчаянно любила.

Тад захлопнул дверцу ее машины, схватил за руку и повел вокруг здания, при этом сумка стучала Оливии по ноге. В теплую погоду певцы собирались в небольшом огороженном зеленом палисаднике, чтобы подышать свежим воздухом. Теперь деревянные скамейки были пусты, а большие урны с цветами ждали весенней посадки. Она оказалась зажатой между Тадом и стеной здания. Подняла подбородок и вызывающе посмотрела на него, задрав нос.

— Что?

Он знал ее уловки и не испугался.

— Ты сказала, что простудилась.

Ее искаженное отражение таращилось на нее из линз его солнцезащитных очков. — Да, говорила.

Его идеальный рот вытянулся в смертельную линию.

— Ты соврала.

— Я тебе это тоже сказала.

Ну кто ее тянул за язык? Тад снял солнцезащитные очки и пронзил ее своими нелепыми зелеными глазами, которые теперь казались точно такого же цвета, как особенно смертельный отросток ядовитого плюща.

— Угадай что, детка? Ты вдруг чудесным образом выздоровела.

— Ты не понимаешь.

Оливия попыталась уйти от него, но он поменял позу, чтобы ее заблокировать.

— О, еще как понимаю. — Он сунул очки в карман куртки. — Ты Оливия, черт возьми, Шор. Величайшая меццо в мире!

— Я не величайшая…

— Ты на вершине своей игры. В стартовом составе! Чертово торнадо, а не какая-то двадцатилетняя самозванка, боящаяся открыть рот!

— Тебе легко говорить. Ты не...

— Перестань прикидываться дурой. — Тад сгреб ее за плечи. — Сегодня утром я слышал тебя отчетливо и ясно. Ситцпроба. Для тебя это значит все, и у тебя есть всего пять репетиций, чтобы подготовиться. Ты слишком много работала, чтобы поддаться этому дерьму. Твой голос именно на том самом месте, где тебе нужно.

— Ты понятия не имеешь…

— Ты пойдешь туда прямо сейчас и будешь петь до упаду. — Он действительно потряс ее! — Сделай это на одной ноге, стоя на голове или скосив глаза. Мне все равно. Ты возьмешь себя в руки и покажешь им, с кем именно они имеют дело. Ты меня слышишь?

— Да.

— Громче!

— Да!

— Хорошо.

И он ушел.

* * *

Оливия поправила воротник своего плаща и посмотрела вслед ему, грубияну спортсмену. Потом вышла из пустующего садика. Таду легко говорить. Он не понимал. Он ничего не знал о том, с каким давлением она столкнулась. Ничего о критиках, которые только и ждали, чтобы вгрызться в ее кости, о фанатах, которые ее бросят, о репутации, которая обратится в пыль. Ему никогда не приходилось сталкиваться…

А вот и нет. Тад точно знал, что она чувствует. Он играл через боль. Он играл, когда толпа его освистывала. Играл в палящую жару, в холодные снежные бури, когда часы показывали последние десять секунд. Играл под любым давлением и понимал, что она чувствует, так же хорошо, как и она сама.

Оливия подошла прямо к кабинету маэстро и постучала в дверь.

— Avanti.

Оливия ворвалась в кабинет.

— Маэстро. — Она уронила сумку у двери. — Я знаю, что пришла рано, но… Я готова петь.

Вышло хоть не блестяще, но и не совсем ужасно. У нее хромала поддержка дыхания, необходимая для того, чтобы придать ее вибрато уверенности или удержать некоторые ноты от провала, но она ни разу не сдулась.

Серджо все еще считал, что она страдает от последствий простуды, и его не слишком беспокоило то, что он услышал.

— Самое важное сейчас для вас — позаботиться о своем голосе.

Вернувшись в свою гримерку, Оливия позвонила по телефону. Голос, ответивший, звучал явно недовольно.

— Оливия Шор? Я не знаю такого имени ef6151.

Оливия проигнорировала выпад.

— Можно мне прийти сегодня? В час у меня длинный перерыв.

— Надо полагать. Принеси мне сливы. Фиолетовые.

Соединение прервалось.

* * *

Старушка встретила Оливию у дверей своей затхлой квартиры на Рэндольф-стрит. На ней было ее обычное черное саржевое платье и стоптанные розовые комнатные тапочки. Густые черные волосы с проседью были собраны в узел на макушке, а жесткие пряди торчали вокруг морщинистого лица с привычной алой помадой на губах.

— Можешь войти, — ворчливо поприветствовала она Оливию.

Оливия ответила милостивым кивком головы, которого, как она знала, ожидала Батиста.

Батиста Нери была одной из давних преподавательниц Оливии по вокалу, и ее Оливия намеренно игнорировала с тех пор, как потеряла голос. Батиста когда-то была опытной сопрано. Теперь она была одним из лучших оперных репетиторов страны. До безумия высокомерной, но при этом первоклассной преподавательницей.

Оливия поставила пакет со сливами на богато украшенный столик из красного дерева возле двери.

— Мой голос... - она сказала. — Он пропал.

— Ах, хорошо. — Презрение исходило из каждого слова Батисты. — Теперь ты найдешь мужа, который позаботится о тебе, и будешь каждый вечер готовить ему ньокки на ужин. — Она пренебрежительно махнула рукой. — Хватит этой чепухи. Давай-ка пой.

* * *

Когда позже в тот же день Оливия добралась до сцены репетиции, она обнаружила, что Лена Ходяк проходит через блокировку Амнерис для сцены Суда в четвертом действии. Оливия наблюдала, как Лена провозглашала: «Ohime! Morir mi sento... — Увы! Я так