Неисправная Анна. Книга 1 - Тата Алатова

Он так явно ею доволен, что Анне от этого хочется увернуться.

Архаров щелкает замком и молча отступает назад, приглашая ее войти.

Она ступает осторожно, вздрагивает, когда дверь за спиной тихонько закрывается. Стоит неподвижно, глядя на то, как он расстегивает шинель.

— Что у вас? — спрашивает он с какой-то особенной терпеливостью, которая уже стала почти привычной его манерой по отношению к ней.

— Дежурный принес, — Анна пристраивает папку на почти пустой стол. — Перепутал. А я открыла, уж не обессудьте.

Быстрый, стремительно-цепкий взгляд, и шинель летит на диван, как попало. Сползает на пол. Архарову будто всё равно, он даже не обращает внимания.

На папку тоже больше не смотрит — только на Анну.

И она не сводит с него глаз, уже не ищет призраков Саши Баскова, пытается прочесть нечитаемое и с отчаянием признает свое бессилие. Возможно ли так прятать любые чувства или у него и вовсе никаких нет?

— Мне жаль, — отрывисто говорит Архаров. — Должно быть, Коневский был близок вам.

— Он раздражал меня очень часто, — честно признается Анна. — И запах растопленного жира, которым он натирался от кашля, и бормотание бесконечное… И еще он шаркал ногами, порою ночами напролет… Шух-шух, шух-шух… Это сводило меня с ума. Но это был единственный человек, с которым я разговаривала восемь лет. Делила еду и тепло. Слушала его воспоминания… Его ведь за растрату туда снарядили, вы знали?..

Архаров рассеянно кивает.

— Сорок три рубля восемнадцать копеек, — отвечает с пугающей точностью. — Коли бы не в государственную казну руку запустил, получил бы куда меньше… Играл по-черному, вот и проигрался…

— Он и на станции играл, — Анна обхватывает плечи руками, замерзая в теплом кабинете. — Смастерил карты из старых инструкций… Обычно мы метали банк в штосс, кто продул — тому и приборы чистить. Вообще-то это была моя работа, но Игнатьич не разделял…

Он всегда находил им обоим какое-то дело, иногда довольно бессмысленное. «Нас скорее убьет не холод, Анечка, — повторял он, — а скука. Но мы ей не поддадимся».

И они не поддавались: чистили без особой надобности приборы, играли в игры, пересказывали другу другу прочитанные книги, сочиняли задачи и искали новые варианты решений…

День ото дня, год за годом.

— Я думаю, он уберег мой рассудок, — завершает она. — Восемь лет — это долго, Александр Дмитриевич.

Он соглашается — долго — мимолетным взмахом ресниц, тени под глазами будто становятся гуще. Отворачивается, листает папку на столе. Анна машинально поднимает его шинель, пристраивает на вешалку.

— Должно быть, у вас есть вопросы, — предполагает Архаров.

— Только один, — она кончиками пальцев касается ворсинок на плотном шерстяном сукне — те слегка влажные. Наверное, на улице снова дождь. Мелкий, нудный, смешанный со снежинками. — Где моя мать?

— В Иоанновском монастыре на Карповке (На самом деле женский монастырь на Карповке появится только через десять лет. Пришлось немного ускорить его возведение, поскольку только он подходил как к характеру Елены Львовны, так и географии нашей истории), — после короткой паузы сообщает Архаров.

— Где? — она вдруг чувствует страшную усталость,

разочарованно горбится. — Новая ложь, Александр Дмитриевич?

— Анна Владимировна, за кого вы меня принимаете, — иронично замечает Архаров. — Ложь, которую столь легко проверить, — несусветная глупость. На пар-экипаже до Карповки можно доехать за полчаса.

Вот бы она умела падать в обморок — темнота, тишина, побег из своей головы. Совсем ненадолго, чуть-чуть отдохнуть.

Но Анна крепко стоит на ногах, спокойно дышит, в глазах ее не мутится.

За окном и правда идет дождь. Мелкие капли легко разбиваются о стекло, превращаясь в водную пыль.

— Говорите, — просит она тихо, не глядя на Архарова. Непереносимо зависеть от него, непереносимо принимать помощь. Она только надеется, что отец достойно отблагодарил за всё это — и за проводы на каторгу, и за встречу с нее. Погоны, деньги, знакомства или протекции — неважно. Главное, чтобы ни капли жалости, ни капли… человеческого.

Анна не переживет, если Архаров выйдет за рамки делового соглашения.

— Я никогда не встречался с Еленой Львовной лично, — ровно говорит он. — Вот что мне известно: она прибыла в Петербург спустя неделю после суда. Вас уже отправили по этапу, и все ее прошения были совершенно бесполезны… Она добивалась аудиенции у его императорского величества, но вся милость царской семьи уже оказалась растраченной на Софью Ланскую.

— Четыре года ссылки, — Анне нет дела до того, как Софья получила столь мягкий приговор. Но слушать про мать тоже страшно, и она с облегчением тянет время.

— Изабелла Ланская, урожденная Эшенбах, на коленях просила императрицу о милости для дочери. Всё же она дальняя кузина ее величества, Ланские уберегли дочь от более страшной участи, но теперь всей семье запрещено возвращаться в Россию. Ланской, некогда блестящий дипломат, служит в каком-то захудалом немецком герцогстве…

Всё это проплывает мимо сознания Анны, она перебивает с неожиданным гневом:

— Я же вам рассказывала, что такое моя мать! Невероятная красавица, полная жизни и любви ко всем ее проявлениям… Она обожала балы, светскую жизнь, музыку, искусство. Отец ей туфли из Лондона заказывал, от Лобба, а шляпки — из Вены! А платья… целые сундуки платьев от Жака Дусе приходили из Парижа. И драгоценности… Он не просто их покупал. Он привозил камни — изумруды, сапфиры — и отдавал их Болину на оправу! Акварели, скульптуры, что она только желала — всё отец бросал к ее ногам… И вы хотите сказать, что эта женщина ушла в монастырь?..

Анна замолкает, потому что вот-вот перейдет на крик. Воспитание сводит горло обручем. Она отворачивается от дождя — и без него тошно. Архаров открыто встречает ее взгляд, и давняя семейная трагедия не кажется стыдной. Он совершенно спокоен, обыкновенен — и она успокаивается тоже. Не станешь же испытывать неловкость перед автоматоном.

— Елена Львовна, насколько мне известно, пока не приняла постриг, — объясняет он. — Послушница.

— Немыслимо, — Анна качает головой и вдруг жалуется, хотя вовсе не собиралась: — Александр Дмитриевич, я будто тону… Это так страшно.

К его чести, он не прикидывается сочувствующим. Не разбрасывается неуместными утешениями. Говорит лишь по делу:

— Игуменьей там матушка Августа, особа строгая, но понимающая. Полагаю, она позволит вам встретиться с Еленой Львовной, коли скажете, что вы та самая дочь, за которую молятся долгие годы.

— Дурная шутка, Александр Дмитриевич, — недобро усмехается Анна. — Весьма сомневаюсь, что моя мать способна молиться о ком-то, кроме себя.

Она годами винила отца за его холодность — будь он подобрее