Как выжить в Империи записки барышни-фабрикантки - Виктория Богачева

ответ, назвал бесхребетным слизняком, который погубит семью, сведёт в могилу мать, сделает нашу сестру парией в обществе, уничтожит мою карьеру присяжного поверенного…

Сказал, чтоб не смел больше никогда ко мне обращаться, что не подам ему руки, запретил брать деньги из семейного капитала, отдал соответствующее распоряжение управляющему.

Павел, пусть и испорченный властной матушкой, всё же был Урусовым по крови, а потому — страшным гордецом.

Потому он ушёл из моего дома и, лишённый средств для поддержки своих сомнительных дружков, решил изыскать их, играя в карты. И проигрался. И попал в цепкие лапы полицмейстера Морозова, который, увидев его надлом, начал таскать брата по бесконечным допросам, ломая его через колено.

Я слышал, что к тому времени Павел стал нервным, чрезмерно дёрганным и уже плохо себя контролировал.

О дальнейшем судить тяжело... Он попросил, презрев ссору и обиду, у меня помощи, а я отказал. Решил хорошенько его проучить. Чтобы навсегда отбить охоту к самодурству. Он остался один. Без поддержки. Запуганный Морозовым, страшился, что полицмейстер докопается и до его связей с террористами.

И решил разобраться со всеми проблемами раз и навсегда.

Так не стало моего брата.

А на похоронах ко мне подошла Лилиана со стопкой его писем, расписками и прочими доказательствами вовлеченности Павла в деятельность террористов.

Это уничтожило бы семью.

И она потребовала стать моей женой. Хотела быть княгиней Урусовой.

— ... теперь вы знаете правду, Вера Дмитриевна, — глухо договорил я.

И опешил, когда посмотрел на неё: по щеке скатилась слеза.

Она что же, плакала из-за меня?..

— Мне очень вас жаль, Иван Кириллович, — сказала эта невозможная женщина. — Очень, — и грустно улыбнулась дрожащими губами.

И тогда я опешил во второй раз. Не только плакала, но и жалела меня?..

— Что вам грозит, если вскроется правда о вашем брате?

— Позор и бесчестие, — я небрежно пожал плечами. — Мать, вероятно, не переживёт, она очень любила Павлика. Меня — поражение в правах, запрет на ведение деятельности присяжного поверенного... Наверное, изымут часть имущества, отправят подальше из страны.

— То есть вас не осудят вместо него?

— Только людской суд. Доказать, что я не знал о том, что творил Павел — будет сложно, но не невозможно. Он подделывал мою подпись... Я заткнул рот нашему управляющему огромной суммой, но при необходимости он даст показания, что почерк не мой. А во многих случаях, когда Павел это творил, я был за границей.

Я замолчал.

— Но на деятельности присяжного поверенного будет поставлен крест. К ней вернуться мне не позволят никогда.

Вера смотрела на меня, глубоко задумавшись. Меж бровей у неё залегла морщина, глаза были прищурены.

— И вы готовы жениться на Лилиане Сергеевне? После всего, что произошло? Лишь бы не покрыть своё имя позором? — спросила она медленно.

— Вы не понимаете... — я сокрушённо покачал головой.

Все же мы с Верой были из разных миров. Постулаты о семейной чести мне вбивали в голову с самого детства. Я рос и знал, что однажды возглавлю род Урусовых, что моё поведение должно быть безукоризненным, чтобы на наше имя не легло чёрное пятно...

— Не понимаю, — ответила она жёстко и поджала губы. — И впрямь не понимаю, Иван Кириллович, почему вы готовы принести себя в жертву каким-то эфемерным понятиям. И не только себя... — добавила она уже тише.

— Для вас, может быть, это пустяк. Для меня — то, чем я обязан жить и умереть.

— Кому обязаны, Иван Кириллович? — спросила Вера горько. — Кому вы обязаны?! Вашей семье? Лилиане? Всё это глупо, просто глупо! То, как вы себя закапываете в угоду бог весть чему!..

Она резко замолчала, взмахнула рукой, а потом прижала кулак к груди.

— Уходите, князь, — произнесла она безжалостно. — Я бесконечно вам благодарна за то, что вы помогли мне в самом начале. И за то, что сделали потом. И за двух моих первых инвесторов, я всё же уверена, что Давыдова убедили вы, да и князю Головину наверняка посоветовали, но...

Облизав губы, Вера качнула головой.

— Но теперь уходите. Женитесь на графине Вяземской, сохраняйте семейную честь, никому ненужную, будьте несчастны с ней до конца жизни, возненавидьте друг друга ещё сильнее... глупый вы мужчина! — последние слова сорвались с её губ восклицанием.

Странно всхлипнув, Вера резко развернулась и сбежала, предусмотрительно прижав к груди руки, что я не смог её удержать.

Но я бы не попытался.

Она права. Я не должен был появляться здесь сегодня. Я совершил ошибку, но впредь она не повторится. Я не посмею больше заманивать эту женщину в свою жизнь.

Вера права, но ей не понять.

Есть вещи важнее личного счастья. Честь. Положение в обществе. Семья. Наше имя, наш род.

Который, правда, прервётся на мне, ведь я не позволю Лилиане испортить жизнь ещё одному человеку, особенно — невинному дитяти.

Глава 45

Вера

— Вера Дмитриевна, голубушка, что с вами? Лица на вас нет! — тверской нотариус, с которым мы обедали в ресторации, укоризненно покачал головой. — Нельзя же так себя изводить, надобно отдыхать.

С трудом я вынырнула из пучины своих размышлений и сосредоточилась на беседе с Дмитрием Фёдоровичем. Как обещал, он приехал в Москву, привёз драгоценности и бумажные векселя, которые я тогда не решилась забрать из Твери. Я встретила его на вокзале, и сразу после поезда мы направились обедать, а затем собирались в банк.

За отдельным столиком неподалёку от нас сидели племянники, которых Дмитрий Фёдорович взял с собой в качестве охраны.

— Вещи-то у меня ценнейшие, — приговаривал он, постукивая по чемоданчику. — Вот запрём всё в ячейке, и совесть моя будет чиста, буду считать, что исполнил долг перед Марфой Матвеевной.

Поездка привела нотариуса в радостное и невероятно восторженное настроение, было видно, что в Москве он бывал нечасто, а потому искренне наслаждался визитом.

Чего нельзя было сказать обо мне. От разговора я постоянно отвлекалась, погружалась в размышления и никак не могла сосредоточиться, что же Дмитрий Фёдорович мне втолковывал.

— Всё проджект ваш... — нельзя не сказать, что моя реакция нотариусу не очень-то была нужна, он справлялся сам.

Вот и теперь, не дождавшись ответа, придумал его и продолжил вести дискуссию.

— Всё же типография — мужское дело, Вера Дмитриевна. Вы бы подумали... может, дом призрения какой открыли, сиротам