Волчья ягодка - Виктория Рогозина

воспоминания. И вдруг перед глазами всплывает наш первый поцелуй — короткий, почти неловкий, но такой яркий, будто время тогда остановилось. По телу пробегает тепло, щеки вспыхивают, сердце снова начинает биться чаще.

Феликс… что ты со мной делаешь?

Через полчаса я уже бегу по пустому коридору факультета — звук моих шагов отдаётся гулким эхом, будто стены подпевают моему волнению. Воздух пропитан запахом пыли и спортзала, где-то впереди слышатся приглушённые выкрики, топот, скандирование. Сердце бьётся быстро, в груди поднимается волнение. Я должна успеть.

Наконец, впереди показалась дверь с приглушённым светом из-под порога. Я почти добегаю, но вдруг двое парней преграждают дорогу. Один, высокий, с коротко остриженными волосами, лениво улыбается:

— Куда такая красивая спешит?

Второй, пониже, но наглее, добавляет:

— Может, останешься? Вместе время проведём, а там и бой посмотрим.

Я хмурюсь, стараюсь говорить спокойно, но твёрдо:

— Мне нужно пройти.

Парни переглядываются, и один ухмыляется шире:

— А, так ты, наверное, ринг-герл? Ну тогда точно не проходи мимо. Покажешь шпагат? Или что поинтереснее придумаем?

Во мне закипает раздражение. Я уже готова ответить резко, но вдруг замечаю в толпе знакомое лицо — Доберман, один из ребят из команды Волкова. Не раздумывая, кричу, привлекая его внимание:

— Доберман!

Он оглядывается, мгновенно узнаёт меня и, не теряя ни секунды, подходит. В его взгляде появляется холодный металл:

— Какие-то проблемы? — спрашивает он глухо, глядя прямо на парней.

Те тут же пятятся, оправдываясь:

— Да нет, просто познакомиться хотели, без обид.

— Познакомились, — роняет Доберман, даже не моргнув.

Парни исчезают так же быстро, как появились. Я проскальзываю в зал за Доберманом, тихо говорю:

— Спасибо.

Он кивает, не отвечая, и растворяется в толпе. В зале стоит гул — тяжёлый, живой, как раскат грома. Толпа ревёт, кто-то стучит ногами, кто-то свистит, кто-то выкрикивает фамилии. Я торопливо пробираюсь ближе к октагону, стараясь не растеряться. Запах пота, адреналина и металлических перил сливается в один резкий, до боли знакомый коктейль.

Свет прожекторов выхватывает из полумрака бойцов. И я вижу — два лагеря. Половина зала скандирует фамилию Волкова, другая — Амирова. Их голоса сталкиваются, словно волны, и от этой звуковой бури по коже пробегает дрожь.

Вот он, этот мир Феликса. Мир, где бьются не только кулаками, но и характером. Я встаю на цыпочки, пытаясь разглядеть октагон, и сердце снова начинает стучать быстрее.

Я вздрагиваю, когда кто-то вдруг наклоняется к самому моему уху, и сквозь гул толпы доносится низкий голос:

— Что ты тут делаешь?

Резко оборачиваюсь. Рядом стоит Алекс, высокий, спокойный, с привычным холодком в глазах. Его взгляд скользит по моему лицу, по толпе, потом снова возвращается ко мне.

— Я пришла поддержать Феликса, — торопливо отвечаю. — Мне нужно как-то пройти, встать ближе.

Алекс ничего не говорит — просто берёт меня под локоть. Его пальцы крепкие, но не грубые. Он движется уверенно, будто прорезает людской поток, и я еле поспеваю за ним. Толпа расступается, кто-то недовольно ворчит, но Алексу будто всё равно. Он идёт вперёд, прямо, точно ледокол в шумном океане.

И вдруг — крик. Я поднимаю глаза. В тот же миг Амиров делает подножку, и Феликс падает на настил. В следующую секунду мощный удар по корпусу — сухой звук, будто хруст ломающегося дерева, и Волков сжимается от боли. У меня перехватывает дыхание. Всё внутри будто обрывается, холод и ужас смешиваются с бешеным стуком сердца.

Часть толпы ревёт, ликует, скандирует имя Амирова. Кто-то рядом свистит, кто-то вскакивает с мест — но я ничего не слышу, кроме тяжёлого дыхания и стука собственного сердца.

Рефери поднимает руку, давая Волкову время встать. Тот, опершись на колено, тяжело дышит, поднимает голову. Я стою уже у самой сетки, пальцы судорожно сжимаются.

И вдруг — он смотрит прямо на меня. Серые глаза, обычно холодные и собранные, теперь распахнуты, в них блеск… удивления. Он будто не верит, что я здесь. На секунду всё вокруг замирает: гул толпы, свет прожекторов, даже дыхание. Только этот взгляд — прямой, обжигающий, словно удар током.

Он видел меня. Он меня видел!

Рефери делает короткое движение рукой, громко выкрикивает команду — и бой продолжается. Секунда тишины, натянутой, как струна, и Волков, словно срывается с цепи. Он идёт вперед — быстро, мощно, без колебаний. Толпа взрывается ревом, теперь уже кричат его имя, подхватывают ритм, будто единое живое существо дышит с ним в такт.

Феликс наносит серию ударов — коротко, быстро, отточено. Амиров пытается защититься, но мгновение — и хлёсткий боковой. Резкий звук, падение. Тело соперника валится на настил, не поднимается. Судья бросается между ними, разводит руки.

— Нокаут!

Зал ревёт. Кто-то аплодирует, кто-то свистит, но я вижу только Волкова. Он дышит тяжело, грудь вздымается. Пот блестит на коже, но взгляд не победный — пристальный, острый, направленный прямо на меня.

Он делает шаг к краю октагона, опирается рукой в сетку.

— Ты должна была быть дома, — хрипло, с усмешкой говорит он.

— Я должна была быть здесь, — отвечаю, не узнавая свой голос — тихий, но твёрдый.

Феликс качает головой, губы тронуты тенью улыбки.

— Жди возле машины.

Я киваю, даже не пытаясь спорить, и отхожу, чувствуя, как сердце грохочет где-то под горлом. Выхожу из спортзала, коридор кажется слишком тихим после того грохота. Воздух снаружи прохладный, хлёсткий. Добираюсь до парковки, нахожу его черный внедорожник. Встаю рядом, обхватываю себя руками, пытаясь согреться.

Листья кружатся в воздухе — желтые, красные, чуть влажные от мороси. Сладковатый запах осени — прелой листвы и холодного ветра. Я смотрю, как они падают, и думаю: нужна ли ему была моя поддержка? Или я пришла потому, что не могла иначе? Наверное, да. Может, это было нужно не ему. Мне.

Я вздыхаю. Сердце всё ещё бьётся слишком быстро. Осень прекрасна — в своём хрупком, пронзительном умирании. Как будто и я сейчас стою на грани чего-то нового, страшного… и прекрасного.

Глава 40

Мы вошли в квартиру, и я невольно выдохнула, будто только теперь позволила себе расслабиться. Всё время в машине Феликс молчал — не хмурился, не проявлял раздражения, просто был странно сосредоточен. И я не решалась его тревожить. Лишь слушала, как шуршит дождь по крыше, как ровно работает двигатель, как стучит моё собственное сердце.

В квартире царил мягкий полумрак. Слабая светодиодная подсветка давала едва заметное сияние, словно растворяла нас в приглушённом свете. Я машинально скинула кеды, собиралась пройти в комнату, но вдруг ощутила горячую ладонь на талии.