Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника

— Нет… Не вру.

Савва делает ещё шаг на меня.

— Мариша, дай мне возможность. Дай шанс…

Мамонтов смотрит на меня.

Его синие глаза — такие же, как у Вани — ласкают в моё лицо, губы, рук, сжатые в кулаки.

Савва не защищается и не оправдывается. Соглашается со всем, что я ему кричу.

Делает шаг за шагом навстречу.

Я кричу, бью его в грудь, обзываю последними словами. А он улыбается и ловит меня в объятия.

— Ненавижу тебя! — кричу шёпотом, задыхаясь от слёз.

— Это ты врешь, любимая, — отвечает он спокойно. — В тебе нет ни капли ненависти…

С этими словами Савка наклоняется и накрывает мой рот поцелуем.

В этот момент нашу идиллию разрывает крик Машки.

Наша малыха сидит на песке и с ужасом смотрит на свою мокрую пижаму.

— Па-а-апа! — орёт на весь пляж Машка. — Я абкакалась!

Савва отрывается от моих губ, смотрит на дочь, на меня, снова на дочь. И начинает смеяться — громко, раскатисто, запрокинув голову.

— Я всегда знал, что эта бестия — твоя копия, — говорит он, подхватывая Машку на руки. — Ни одному мужику покоя не даст. Вся в мать. Душу вывернет и мозг наизнанку. Ни один мужик на ней зубы обломает.

И тут раздается тихий голосок Ванечки, который резко и решительно подходит к отцу:

— Нет. Маша хорошая. Не лугай ее. Меня налугай, а Машу нет…

Савка гладит Ваню по голове и оснований сына: «Молодец — Ванюша! Женщины всегда правы, потому что они женщины!»

С этими словами Савка идёт с Машкой в воде — смывать страхи дочуринки.

А я подхватываю Ваню на руки и остаюсь на берегу.

Смотрю вслед мужу без приставки «бывший».

Смотрю на его сильную спину, на мокрые волосы, на дочку, которая обнимает его за шею и что-то лепечет на своём детском языке.

В моей голове — тишина. Внутри — пустота. Но не та, от которой хочется выть. Та, которая ждёт, чтобы её заполнили. Чем-то новым. Чем-то живым. Может быть, новой любовью.

Перевожу взгляд на Ваню. Он смотрит на меня. В его глазах — надежда.

— Ну, что, сыночек?

— Ты не уйдёшь? — снова мне шепчет на ухо Ванечка.

— Нет, — отвечаю я. — Никогда.

— Обещаешь?

— Обещаю. — шепчу в ответ и глажу его по светлой макушке. — Никогда тебя не брошу, малыш. Никогда. Ты с нами. Навсегда.

Поднимаю голову. Смотрю на океан. На детей. На мужчину, который стоит по пояс в воде, держит на руках нашу дочь и смотрит на меня.

— Я здесь, — шепчу я. — Я с вами. И никуда, и никогда не уйду…

Глава 36Откровенный разговор

Савва

Вечер опускается, как мягкое одеяло. Солнце садится в океан, окрашивая небо в розовый, фиолетовый, золотой.

Дети уже спят — убаюканные морем, уставшие от беготни и счастья от приезда мамы.

В доме тихо, только цикады стрекочут за окном.

Я смотрю на свою любимую Маришку.

Моя кукла сидит на веранде, обняв колени, и смотрит в темноту.

У неё усталое лицо, но глаза блестят. Она здесь. Она приехала.

Моё сердце колотится так, будто у нас наш первый раз. Нет…

Все же, я впервые веду свою занозу на каток.

— Пойдём.., — выдыхаю, как можно мягче и ровнее. — Прогуляемся…

Маринка поднимает на меня глаза. Молчит. Потом кивает.

Мы выходим из дома.

Я беру её за руку.

Она не вырывается, но и не сжимает мою ладонь в ответ.

Просто позволяет мне держать ее пальцы и идёт рядом, глядя под ноги.

Песок тёплый, ещё хранит дневное солнце.

Волны лижут берег — шумно, ритмично, успокаивающе.

Чувствую её пальцы в своей руке — тонкие, дрожащие. Моя девочка. Моя Маришка.

— Хорошо здесь, — говорит она тихо. Голос её звучит отстранённо, будто она не здесь, не со мной, а где-то далеко.

— Хорошо, — соглашаюсь, невольно вздыхая.

Мы идём по кромке воды.

Я смотрю на Маришку — на её профиль, на волосы, которые треплет ветер, на то, как она кусает губу.

Знаю, волнуется. Я тоже.

Слова застревают в горле, как камни.

Я тысячу раз прокручивал этот разговор в голове. Тысячу раз. И каждый раз боялся, что не смогу сказать главное.

— Садись, — говорю я, останавливаясь.

Маринка смотрит на меня удивлённо.

— На песок?

— На песок.

Она пожимает плечами, но садится.

Я ложусь, протягиваю руку, укладываю её рядом. Марина не сопротивляется. Кладёт голову мне на плечо.

Обнимаю её. Чувствую запах — тот самый, который снился мне каждую ночь.

Тот, от которого у меня всё внутри переворачивается, сердце колотится так, словно готово пробить рёбра и выскочить наружу.

— Я очень виноват перед тобой, Мариша, — говорю в темноту после паузы. — Ужасно...

Она молчит. Не перебивает. Но…

Я чувствую: она напряжена, ждёт.

Её пальцы сжимают край моей рубашки.

Она вся словно натянутая струна.

— Честно… До сих пор не могу понять, — продолжаю я. — Почему так произошло. Понимаешь? Сижу, вспоминаю, прокручиваю в голове... и не могу. Не понимаю.

Голос срывается на сип. Я делаю паузу. Откашливаюсь. Собираюсь с мыслями.

— Мы разговаривали, пили чай, ничего не было. Ни флирта, ни намёков. А потом... потом меня как будто выдернули из реальности. Как затмение нашло. Я не искал этого, не хотел. Просто... случилось. Не могу это объяснить. И это самое страшное.

Снова молчу, пытаясь протолкнуть нервный ком, что перекрыл горло и не дает даже дышать нормально.

Марина переводит ладонь в область сердце, словно пытается успокоить его бешеный ритм.

— Все время чувствовал себя предателем, — продолжаю говорить. — Потому что вовремя не остановился. Оказался слабаком. А потом...

Марина молчит. Я чувствую, как её пальцы сжимают мою футболку. Сильно, до боли.

Моя малышка не плачет. Но…

Я знаю — она на грани.

— А утром... — голос мой срывается снова на сип. — Утром мне было так стыдно, что мне хотелось провалиться. Я не знал, куда девать глаза. Стыдно за свою слабость, за свою глупость. За то, что не смог удержать себя. Стыдно перед тобой, Маришка. И перед ней тоже стыдно...

Шумно сглатываю и прижимаюсь сильнее к ней, словно ищу укрытия, защиты, поддержки.

— Я как идиот кутался в простынь, оделся и ушёл. Нет… Не ушел, а трусливо сбежал… Даже не попрощался нормально. Извинился в коридоре, как мальчишка, и сбежал.

Снова замолкаю, дышу в ее макушку.

— Помнишь, я тогда в больницу попал с сердцем? — спрашиваю.

— Помню, — тихо отвечает моя куколка. — Я с ума сходила. Думала, ты на соревнованиях перегрузился.

— Соревнования были ни при чем…

Качаю головой, снова чувствуя боль за грудиной. — Просто я не знал, как жить дальше. Рвал себя на части. Сказать тебе? Промолчать? Решил промолчать. Мучился полгода. Ел себя поедом. И сердце не выдержало. Это не горы, Мариш.