Кровь над светлой гаванью - М. Л. Ванг

— Разобраться с чем?

— Вы свободны, доктор, — сказала она, не желая тратить ни одного вдоха на объяснения. — И не волнуйтесь. Больше я не причиню себе вреда. — По крайней мере, физически. Следующий разговор с Томилом вряд ли окажется безболезненным.

— Откуда мне знать это наверняка?

— Потому что у меня есть работа.

Томил говорил, что женщину у врат Рая судят по ее поступкам и их последствиям. Что ж, Сиона оставит последствия. Куда это ее не приведет, в Рай или в Ад — она будет прокладывать этот путь своими собственными руками. Больная или здоровая, добрая или злая — она все равно Сиона Фрейнан.

А Сиона Фрейнан не сдается.

Сиону Фрейнан будут помнить.

ГЛАВА 14

ХОЛОД ПЕРЕХОДА

«Наибольший порок иммигранта-Квена — это его предрасположенность к лени, слабоумию и зависимости, это его рабская привязанность к примитивной культуре, из которой он происходит. В этом трактате я изложу свои возражения против современной политики интеграции Квенов, в частности против ее сосредоточенности на обеспечении их жильем и трудоустройством без прививания им моральных добродетелей, из которых и рождается трудолюбивая жизнь.

Квен, который способен ответственно работать и жить в цивилизованном обществе — это тот, кто прежде посвятил себя добродетельным идеалам Тирана. Напротив, Квен, цепляющийся за дикую жизнь — жалкое существо, проклятие самому себе прежде, чем кому-либо другому. В моем сердце — искреннее сожаление к одинокому и лишенному перспектив Квену, неспособному к ассимиляции, и я верю, что мы не оказываем милости, позволяя и дальше упорствовать ему в его отсталости».

Архимаг Тередес Оринел, «О милосердной ассимиляции народа Квенов» (284 от Тирана)

Прошли годы с тех пор, как Сиона в последний раз заходила в булочную семьи Бералдов. Обычно она просто пробегала мимо по пути к поезду. Тепло и аромат меда сразу переносили ее в детство, когда она, застенчиво держась за юбку тети Винни, выбирала себе одну сладость. Только одну, так что выбирла с умом.

— Доброе утро, Ансель, — поздоровалась Сиона с сыном булочника, ставя корзину на прилавок. — Мне нужны черничные булочки, если остались.

Это были любимые Томила — или, по крайней мере, те, которые исчезали быстрее всего, когда Сиона приносила выпечку в лабораторию. Ей вдруг пришло в голову, что она никогда напрямую не спрашивала, какую выпечку он бы хотел, чтобы она приносила. Она просто считала, что ему уже повезло, что она вообще делится с ним. Ха!

— Вы в порядке? — спросил Ансель, и Сиона осознала, что на ее губах застывшая безумная улыбка, волосы не мыты, и она, скорее всего, выглядит так, как будто не спала несколько дней — что почти и было правдой. После ухода доктора она отрубилась на кровати на несколько часов. Альба и Винни, конечно, хотели бы, чтобы она поспала дольше, но стоило Альбе уйти на работу, а Винни отправиться на утренний рынок, Сиона воспользовалась шансом сбежать из квартиры.

— Мисс Сиона?

— Да. — Она встряхнулась. — Прости. Ты что-то спросил?

— Сколько?

— А?

— Сколько булочек?

— Ах, да. Столько, сколько есть. Или сколько влезет в эту корзину.

— Мисс Сиона... — Ансель замер, уже держа щипцы в руке. — Вы уверены, что у вас все хорошо?

— Бывало и лучше, — сказала она, понимая, что со своими опухшими глазами «все нормально» ей не продать.

— Моя ма всегда говорит, что нет такой беды, которую не может вылечить вкусная выпечка. — На простом, широком лице Анселя появилось довольное выражение, пока он перекладывал черничные булочки из витрины в корзину. У Сионы всплыла расплывчатая память о его старшем брате, который точно так же встречал покупателей. Карсет был еще выше Анселя и таким же добрым — добродушная башня из тепла и силы.

— Ансель, я сейчас задам тебе очень неприятный вопрос.

— Эм… ладно?

— Почему твой брат покончил с собой?

Ансель споткнулся, едва не уронив булочку по пути к корзине.

— Простите — что?

— Я же говорила, что вопрос неприятный. — Но ей нужно было знать.

— Нет, все в порядке. — Он огляделся, но в пекарне никого не было. Сиона специально пришла в перерыве между утренним и обеденным наплывами клиентов, когда здесь должно было быть тихо. — Просто... мне кажется, никто никогда не спрашивал меня об этом так прямо.

— Он ведь был стражем барьера, да?

— Всего шесть месяцев. Хотел сделать из этого карьеру. Там хорошо платят, знаете, и он хотел поддерживать родителей.

— Моя тетя Винни говорит, что он ушел из дома веселым, полным надежд, а вернулся другим.

Ансель не посмотрел Сионе в глаза, пока складывал последнюю булочку и накрывал корзину тканью.

— Она не ошибается.

— Что случилось?

— Карсету не полагалось об этом рассказывать, — понизил голос Ансель. — Он… ну, вам ли не знать, как устроены государственные службы. Конфиденциальность и все такое.

— Знаю.

— Тогда понимаете, что если я расскажу, вы должны пообещать ни с кем этим не делиться.

— Клянусь честью волшебницы.

— Хорошо. — Ансель наклонился ближе. — После того как Карсет вернулся домой, он рассказывал о беженцах — Квенах, которые приходили через барьер изуродованными, в крови.

— Изуродованными? — переспросила Сиона.

— Я не буду говорить, как он это описывал. Не при даме.

— Скажи, как он это говорил, — потребовала Сиона. — Пожалуйста.

— Ну, Карсет говорил, что у них не хватало частей тела, кожа была содрана с мышц, мышцы — с костей... — Ансель передернулся. — Кошмары, которые даже не придумаешь. Сначала он думал, это каннибалы или дикие звери, но потом понял, что дело в другом.

— И в чем же? Сиона уже знала, конечно. Она просто хотела понять, насколько такой простой человек как Ансель мог осознать все это.

— Он не сказал.

— Не сказал или не смог сказать?

— Не знаю. Все это было конфиденциально. Ему вообще нельзя было рассказывать о том, что он видел на барьере. Он просто был в таком состоянии, что, кажется, уже забыл про все правила.

— И ты думаешь, он из-за этого покончил с собой? — прошептала Сиона.

— Нет. Не из-за этого. Или, вернее, не только из-за этого.

— Тогда почему?

— Просто... если раненых Квенов нельзя было спасти, или лагеря были переполнены, стражам приказывали выкидывать их обратно за барьер.

— Что?! — Сиона подозревала такое, но услышать это вслух было все равно как удар.

— Карсет не мог. По крайней мере, так он говорил, когда просыпался в холодном поту, крича. Я не буду. Я не буду... Но что бы он ни делал или отказывался делать,