Магнит для ангелов - Тимофей Александрович Решетов

– Ну как вам?

– Очень интересно, – слукавил Сева, – правда, не все удалось уловить.

– Это не важно, – успокоила его Каролина, – главное, чтобы материал получился хороший. Наша конференция – поистине уникальное явление. Из года в год мы становимся все глубже и продуктивнее. Вы слышали доклад Пантакова о сущности Бога? Поразительно! Это – действительно прорыв! Ничего подобного до сих пор не было. Мы подошли к самому сокровенному, к самой сути бытия. И я уверена, что скоро мы сделаем новый прорыв. Сегодня мы стоим у истоков новой энергетической парадигмы мира, и это – беспрецедентная веха в развитии всей нашей цивилизации.

– Это точно, – согласился Сева, приглядывая за видеороботом, который как раз успел заснять этот ее комментарий.

– Вы останетесь на заключительный ужин? – поинтересовалась Каролина.

– Не знаю, насколько мое присутствие необходимо, – принялся увиливать Сева. – Может быть, достаточно будет нашего съемочного аппарата?

– Я думаю, что вполне. Ожидается несколько торжественных заявлений и вручение наград. Но в целом основные доклады состоялись, и теперь дело за малым. Так что если вы устали…

– По правде сказать, весьма, – облегченно согласился Сева. – Я предпочел бы сейчас немного прийти в себя после всех этих неожиданных впечатлений…

– Вот и славно, – почему-то обрадовалась Каролина. – Завтра будет работа в секциях, а послезавтра – торжественное закрытие и бал. Спецпропуск на вас оформлен, так что приезжайте. А сейчас я прошу прощения… – она кивнула Севе своей большой головой и бросилась догонять какого-то озабоченного типа в помятом спецкостюме работника ИЦАПы.

Получив подтверждение от Константина Михайловича, Сева направился в терминал и уже через двадцать пять минут усталый, но довольный оказался в своем родном жилблоке. Событий и переживаний дня оказалось для него слишком много, он чувствовал неимоверную усталость. Но образ бескрайней белой равнины не переставал тревожить обнажившееся сердце. Под впечатлением этой беспредельности вся собственная жизнь казалась Севе какой-то жалкой и убогой. Он сокрушался, что вот уже тридцать лет шатается по земле совершенно без цели, без направления, в то время как совсем рядом, в каких-то сотнях километров (а может – и того ближе!) таится неведомая, новая жизнь, чистая и красивая, светлая и простая. А весь этот ужасный окружающий мир – с его вампирическими технологиями, с его жесткой обусловленностью информационными составляющими бытия – казался жалким подобием, серым призраком, уродливым отблеском того славного сверкающего образа, где закатное Солнце пылает огнем на золотых куполах неведомых дивных храмов.

Позабыв про вечерние процедуры, Сева рухнул в кровать и, в потоке переполняющих его душу впечатлений, погрузился в густой, но очень чуткий полусон.

Он обнаружил себя в странной одежде верхом на каком-то сильном и массивном животном, мчащиеся сквозь просторы полей. Лицо его обдувал сильный ветер, и счастье переполняло все его существо. Он знал, что там, куда он стремится, его ждет любимая Маша. Он подгонял своего быстрого скакуна, и тот, совершая немыслимые прыжки, казалось, летел, не касаясь ногами земли. Все вокруг слилось в единый поток искрящегося ветра, в котором Сева не мог и не хотел различить ни одной детали, ни одного объекта, а только торопился, скорей, скорей, туда, где Она. Как будто боялся опоздать, пропустить что-то важное, что-то самое главное в своей жизни.

И вот он увидел ее вдалеке, стоящую в простом, но дивно прекрасном одеянии под сенью великолепного мощного дерева, в венке из простых, но удивительно прекрасных цветов на голове. Он подлетел к ней и, ловко соскочив со своего скакуна, бросился, чтобы обнять, чтобы прижаться… И она, вся сияя, протянула к нему свои изящные руки, но вдруг какая-то незримая сила встала между ними непреодолимой прозрачной стеной, и, словно из ниоткуда, послышался спокойный журчащий голос: «Ты близок, уже скоро, но не сейчас…»

Пытаясь прорваться сквозь этот странный незримый барьер, Сева тянулся всем сердцем, всеми силами своей души, но никак не мог преодолеть короткого, но очень плотного пространства, разделяющего их. В какой-то момент он вдруг увидел, что Маша оторвалась от земли и медленно стала подниматься ввысь, прочь от земли. Она жестами звала его присоединиться и воспарить вместе, но какая-то необъяснимая тяжесть во всем теле тянула его вниз, и он, сраженный собственным бессилием, молча стоял и смотрел, как она поднималась все выше и выше, и ему показалось, что там, в небесах, она тоскует о том, что он не может последовать за нею, и, как подтверждение тому, ему на щеку вдруг упала капля, и еще одна…

Крутой вираж микробытия

В жутком смятении Сева очнулся в своей кровати, отдышался и осмотрелся. Было еще очень рано, но все попытки снова заснуть оказались тщетными. Он ворочался с боку на бок, не находя себе места, но сон больше не шел. Что-то внутри него пыталось вернуться назад, чтобы продолжить попытки побороть это странное болезненное ощущение собственной неспособности подняться ввысь и улететь вместе с Машей, но в то же время он боялся снова пережить состояние разделенности. Лежа и глядя в темноту неба за окнами, Сева думал о собственной жизни и клялся самому себе, что сделает все, чтобы осилить эту незримую разделительную грань, даже если это потребует всех сил его жизни. Отчего-то он был уверен, что Маша – это не просто одна из столь привычных ему особ женского пола, не просто красивая и желанная мечта его пылкого сердца, но что она воплощает собой самую суть его внутренних стремлений и что без нее дальнейшее существование его теряет всяческий смысл.

Промучившись так еще с полчаса, Сева встал и поплелся в ванную, где в полном безмыслии, долго и обреченно предавался утренним процедурам. Потом он снова напряженно и подозрительно рассматривал себя в зеркало, пытаясь отыскать внутри это непонятное тяжелое вещество, которое мешало ему воспарить. После этого он принялся пить чай. Несколько раз вставал и молча рассматривал заснеженные улицы и крыши домов за окном. Наконец небо вдали слегка посветлело, и система пробуждения напомнила ему о необходимости отправляться в эфир.

Полумеханически проследовав своим ежедневным маршрутом сквозь двери лифтов и тоннели межблоковых галерей, Сева пришел на работу на полчаса раньше обычного. На мониторе в холле показалось удивленное лицо Константина Михайловича.

– Севастьян, – попросил он. – Зайди, пожалуйста, ко мне.

Сева зашел в кабинет начальника. Это был даже не совсем кабинет. Все сослуживцы глубоко уважали своего руководителя за его уникальную способность отслеживать сюжеты одновременно с восемнадцати здоровенных телеэкранов, установленных в его просторной студии, посреди которой стоял мощный стол