Тяжелое падение - Сара Нэй

Холлис берёт одно из полотенец с бортика ванной и начинает вытираться, по одной влажной конечности за раз с довольной улыбкой на лице. Она оглядывается на меня через плечо.

— Может, скажешь ему, что сейчас выйдешь? Я не хочу, чтобы он сюда заходил.

— Не входи! — кричу я. — Я голый, и я не один.

Холлис сверкает глазами.

— Что? Я сказал ему не входить сюда. — Разве не этого она хотела? Боже.

Её рот открывается, потом снова закрывается.

— Дыши.

Я тоже встаю, беру полотенце и обматываю его вокруг талии, чтобы прикрыть свой стыд. Легонько шлёпаю её по заднице. Целую в плечо, потом в щёку.

— Не торопись. Я разогрею ужин.

Её глаза расширяются.

— Ты меня покормишь?

— Детка, я обо всём позаботился. — Я показываю на белый махровый халат с моими инициалами. — Можешь завернуться в него, если хочешь.

Не знаю, что означает это выражение на её лице, но это что-то близкое к оцепенению, или обожанию, или поклонению. Холлис смотрит на меня щенячьими глазками, и я чёрт возьми в восторге от этого.

Это потому, что я назвал её «деткой», или потому, что кормлю и забочусь о ней?

Подарив ей последний поцелуй, я босиком добираюсь до шкафа, снимаю с вешалки свежую футболку и натягиваю её через голову.

— Эй, Трейс? — Я поворачиваюсь. — Спасибо.

Направляясь к двери на кухню, я посылаю ей воздушный поцелуй, чувствуя себя ужасно неловко.

— Чья это машина на улице? — Трипп не теряет времени даром, выпытывая у меня подробности, ковыряясь в еде на моём столе, как будто у него есть открытое приглашение на ужин.

Это не так.

— Холлис здесь.

— Проклятье. Она действительно твоя девушка? Я думал, ты врёшь.

— Чего ты хочешь?

— Ух ты, полегче. Я что-то прервал? — Он засовывает в рот кусок приготовленной на пару брокколи, который я тут же пытаюсь вырвать.

— Это не для тебя, говнюк. Если хочешь чего-то, закажи сам. — Я выхватываю миску из его рук и прижимаю её к груди. — Это для Холлис. У неё был плохой день.

— У меня тоже был плохой день, придурок. Какой-то мудак на «Порше» подрезал меня на зелёный свет. — Мой брат прислоняется к кухонной стойке, воруя ещё кусочек от моего ужина. — А что у неё было плохого?

— На неё напали на парковке возле работы.

— Что? — Трипп выпрямляется, лицо бледнеет. — Ты серьёзно?

— Да.

— Ничего себе, чувак. Ого! Мне так жаль. — Он пользуется моим шоком и тянется за ещё одним кусочком брокколи.

Я бросаю на него вопросительный взгляд. Ему жаль? Я нечасто вижу его таким. Трипп кажется искренне потрясённым — и это человек, у которого по венам течёт лёд и нет человеческих эмоций.

Якобы.

Когда мы были моложе, я называл его роботом: ничто не могло вывести его из равновесия, ничто не могло поколебать его мир. Чтобы вывести Триппа из себя, требовались серьёзные усилия, настолько, что я решил, что у него нет человеческих эмоций.

Разумеется, я подкалывал его по этому поводу. И, очевидно, он повзрослел и превратился в ещё большего придурка, которого легче разозлить.

Я ставлю стеклянные миски с ужином в микроволновку, одну за другой.

— Холлис рано ушла из офиса, какой-то чувак был у её машины, и она спугнула его — он пытался взломать дверь. Когда ему это не удалось, то попытался выхватить её сумку с ноутбуком. Она, слава богу, обрызгала его перцовым баллончиком и вызвала полицию, пока он лежал там.

— Ни хрена себе, она в порядке?

— Да, я забочусь о ней.

Его взгляд пуст.

— Как ты узнал обо всём этом? Разве у тебя не было игры?

Я киваю.

— Пропустил начало. Её лучшая подруга позвонила, пока я был в раздевалке. И обычно я бы никогда не ответил, но по какой-то причине ответил, и слава богу.

— Подожди, ты пропустил половину игры?

— Нет, я пропустил только первый иннинг, и тренер был в бешенстве. Но, чувак, как я мог не пойти в полицейский участок? Мама бы меня убила. — Она воспитывала нас лучше.

— Ладно, но... — Трипп колеблется, понижая голос, словно собирается открыть мне секрет. — На самом деле ты же с ней не встречаешься.

Он прав.

— К чему ты клонишь?

— Э-эм... к тому, что ты с ней не встречаешься.

— Да что с тобой такое? Она мне небезразлична — какая разница, встречаюсь я с ней или нет? Если хочу, чтобы Холлис была в моей жизни, то должен показать ей, что я буду рядом, и не только в межсезонье.

— Ладно, хорошо. — Он кривится. — Но всё же.

Мой брат — идиот.

Я чувствую ярость.

— Во-первых, я расскажу маме. Во-вторых, убирайся из моего дома с таким отношением, придурок.

Он поднимает руки.

— Я просто говорю!

— Вон! — Я указываю в сторону двери. — Я серьёзно. Мне не нужно, чтобы ты здесь выводил меня из себя, не хочу, чтобы ты расстраивал Холлис. И не попадайся мне на глаза, пока не придёшь в себя.

Трипп совершенно не знает, что ответить; он нерешительно направляется к двери, как будто его ноги сделаны из свинца и увязли в смоле. Как будто я собираюсь передумать, что хочу, чтобы он уехал, как будто собираюсь сказать ему: «Шучу!»

А вот и нет. Я искренне хочу, чтобы он ушёл.

Сейчас не время для его пессимистичного бреда.

— Ты серьёзно? — спрашивает он, прежде чем повернуть ручку двери гаража.

Я поднимаю брови.

— Пока, Трипп.

И вот уже нет моего старшего брата, парня, который научил меня бросать мяч. Парень, который сдал меня в старших классах, когда я пытался устроить домашнюю вечеринку. Парень, который не подал мне салфетку после того, как Стейси Блинкивитч бросила меня. Придурок.

Несколько мгновений спустя я слышу рёв двигателя его отвратительного пикапа. Ещё через несколько мгновений звук стихает.

— Трейс?

Холлис стоит в дверном проёме в обрамлении тёмного дерева, выглядя уязвимой и очаровательной.

— Эй! — Я приклеиваю весёлое выражение лица на место мрачного. — А вот и ты.

Свежа, как чёртова маргаритка, и вдвойне великолепна.

Я бы съел её.

Холлис оглядывается по сторонам.

— Я слышала, как отъезжала машина?

— Да. — Я вожусь с мисками на стойке, разогревая содержимое, и достаю из шкафа две тарелки, ставя их на стол.

— Куда поехал твой брат?

— Я попросил его уйти. — Вообще-то, я выгнал его, но если скажу ей об этом, это может вызвать вопросы, а последнее, чего мне хочется, это пересказывать то, что сказал мой старший брат.

Никому не