Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт

ни на дюйм, я позволила секундам течь сквозь пальцы, впитывая в себя всё: пьянящую силу, по которой скучала; дикий соблазн, что так манил; и сладкое унижение богини, которой я отчаянно была нужна. Я почти упивалась триумфом, скользя близким взглядом по до боли прекрасному лицу.

Но потом я раскрыла рот и с лёгким придыханием разрушила хрупкий карточный замок:

— Ариннити, дорогая…

Я медленно, любовно, нежно обхватила её за горло. Не сжимая, но прикладывая ровно столько давления, чтобы она почувствовала мой контроль. С восторгом наблюдала, как она вытягивалась навстречу движению, послушно запрокидывая голову, точно ожидая поцелуя.

— Если тебе нравлюсь я, а не мужчины…

Пауза. Взгляд. И тонкая, как нож, улыбка.

— … можешь пойти в пизду.

Ариннити не закричала, не отшатнулась. Она лишь пристально посмотрела в мои полные ненависти глаза и кратко усмехнулась, словно именно этого конца ждала с самого начала.

И всё же зачем-то снова перевела взгляд на мои губы.

— Ладно… — выдохнула она убийственно спокойно.

А затем ударила — резко, жестоко, как змея, вонзившая клыки. Её губы врезались в мои с хищным голодом, ядовито-горьким укусом, который обжёг до волдырей.

Мой поражённый вдох — её победа. Она слизнула кровь с губ нарочито нежно, проникая внутрь языком и прижимая к себе так, будто этим поцелуем хотела сломать хребет.

Но я была не из тех, кто так просто сдавался без боя.

И я засмеялась сквозь вязь поцелуя от осознания бреда происходящего, но ответила стократным напором — ответным ударом. Пальцы потерялись в золоте шёлка лишь затем, чтобы нагло и грубо дёрнуть волосы назад, надеясь вырвать у неё крик.

Выходил лишь тихий стон. И он порождал обжигающий ток под кожей. А в мыслях вопрос: насколько же нужно быть глупой, чтобы перепутать ярость со страстью? Ненависть с любовью?

Ответ прост: не просто глупой — отчаянно одинокой.

И я лгала себе, думая, что побеждаю. Это был чистый блеф. Ведь мы рвали друг друга на части — дыханием, руками, зубами, — и это не было желанием. Это было безумие.

Безумие, которое она назвала бы любовью. А я — игрой. Жестокой историей, сказкой, пьесой — на миллион горящих свечей в этом храме.

Но моя сила заключалась в том, чтобы поставить точку первой. Закончить историю, оборвав на самом интересном ровно в тот момент, когда мы, в порыве страсти, в вихре ненависти, достигли священного, но осквернённого алтаря.

Я отшатнулась от богини, которую сама же вознесла на пьедестал. Но была ли это моя воля или навязанная ею? Я уже ни в чём не была уверена. И, осознав это, залилась диким тем смехом, что резал уши истерией и бил по нервам, точно хлыст.

— Так ты сама пала под своё же проклятие? Насколько же ты жалкая, Ариннити!

Мои слова рвались сквозь хохот. Я не смотрела на её вспыхнувшие щёки, на потрясённое выражение хорошенького лица. Вместо этого жёстко, с ядом, выплюнула в лицо:

— Да я лучше сдохну, чем встану на твою сторону, идиотка! Лучше растворюсь в пустоте и сгину в пламени, чем стану твоей! Я — дочь Ненависти! Та, которую ты так наивно пыталась научить любить!

Моя грудь содрогалась, голос был сорван и хрипел от крика. Но я била дальше, без пощады, в самое сердце её мнимого, прогнившего величия:

— И вот сюрприз, богиня: я не твоя цирковая собачонка. Я — всё та же сука с каменным сердцем! Так что не жди от меня ни спасения мира, ни ночей в твоей постели! Поняла⁈

Ариннити, всё ещё усмехаясь, медленно облизнула распухшие, окровавленные губы и, словно не придавая ни малейшего значения ни поцелую, ни унижению, вальяжно откинула руки на холодный камень алтаря. Её спокойствие было новым, тревожным ударом.

— Неужели? — ласково, но хищно протянула она, наклоняя голову набок.

И вдруг её взгляд заострился, проскальзывая мимо меня — за спину.

В висках гулко билось сердце, кровь стучала в ушах, руки мелко дрожали от ярости и ненависти, но проклятый звук — скрип входной двери храма — разрезал эту вязь как выстрел. Я не выдержала и обернулась.

Силуэт в проходе, освещённый алым закатным солнцем, заставил моё сердце предательски рухнуть куда-то в пропасть. А письмо, зажатое в его руке, стало тем приговором, который я сама же и подписала…

Глава 22

Щебень

Всё, что было написано прежде — пустая пена

на разок, на зубок; я месила, они глотали

это театр, спектакль — все знают, что смерть мгновенна

А не то, как все её раскатали.

© Ананасова

— Питер?.. — мой голос сорвался в беззвучном хрипе.

Я не верила глазам и всё же знала: случайностей не бывает. Его появление здесь не было промахом судьбы — это был нож Ариннити, вонзившийся мне в грудь. И от ужаса я застыла, будто кровь внутри обратилась в лёд.

Только рыжее солнце, видя мой неприкрытый шок, лишь на миг замер в дверях храма, но, сжав в кулак всю волю, смело двинулся вперёд.

— Лили… я получил твоё письмо. И…

Голос парня дрогнул, когда он оглядел храм: разбитые осколки алых витражей валялись повсюду, точно разбросанные лепестки окровавленной розы. Он не понимал, что здесь произошло, но всё же нашёл силы усмехнуться:

— Ну и местечко ты выбрала для встречи.

Эти глаза — зелёные, как весенняя листва, глупо честные и открытые — смотрели только на меня. И не видели той, что стояла за моей спиной. Ту, что на самом деле и позвала его сюда.

Ариннити, сидя на алтаре, всё так же мрачно усмехалась, и её взгляд, полный едкой насмешки, прожигал мои лопатки, как окурки сигарет.

Мне было плевать на неё, плевать на её торжество. Я шагнула вперёд, навстречу другу, идущему ко мне вдоль скамеек по узкому коридору в центре.

— Проваливай, Питер! — глухо рявкнула я, срываясь, когда наши взгляды встретились. — Ты зря пришёл, ясно? Вали отсюда!

И он улыбнулся — наивно, нелепо, по-мальчишески, почти как раньше. Так, будто моё «вали» было заботой, а не криком отчаяния.

— Брось, Ли, — он поднял вверх моё проклятое письмо, очевидно искорёженное рукой богини. — Думаешь, я уйду после таких слов? Нет. Прежде я обязан… извиниться.

Я задохнулась, осеклась, и гневный крик, готовый сорваться с губ, захлебнулся во мне. Вместо него к горлу подкатил предательский ком. Я захлопнула рот, будто боялась,