Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт

Он исчез в один миг, словно его просто стёрли из реальности. И какой-то жизненно важной, самой нежной части меня — тоже.

Она умерла вместе с ним.

И всё, что оставалось, это держаться. Или делать вид.

До того рокового момента, когда настало время прощания. И стоило мне сделать шаг без разрешения, как Ксандер тут же шагнул за мной. Я же резко обернулась, рыкнув сквозь стиснутые зубы:

— Я могу хотя бы с другом попрощаться без конвоя?

— Нет.

Голос стража был таким же холодным, как и лёд в его глазах. Я же мечтала сжечь его заживо на месте, чтобы эта глыба превратилась в пепел. Но Лео, уставший уже от нашей грызни, тихо выдохнул, лишь бы мы не устраивали распри на публике:

— Иди уже. Только быстро.

За эти слова Ксандер вспорол взглядом и бастарда. И если бы не люди вокруг, свежая кровь уже залила бы это кладбище. Я шагнула вперёд, но, не удержав плотину из гадких, больных чувств, выплюнула слова в лицо командиру стражей, как яд:

— Ненавижу тебя.

Ксандер был лишён даже шанса на ответ, ведь я тут же вышла под проливной дождь, чтобы положить проклятые цветы на могилу друга. Но не думала я, что это будет так сложно.

Ведь каждый мой шаг был труднее предыдущего. А шум дождя сливался с шумом внутри, перекрывая вмиг все остальные звуки, когда я опустила на свежую могилу букет неприлично белых лилий.

Я не могла оторвать от них взгляда. Потому что знала: в складках чёрной обёртки спрятан конверт. Тот самый, который я не должна была отправлять. Тот самый, что сейчас расплывался кляксами на белом, смешивая в грязь слова, которые обязаны были спасти друга, но взамен уничтожили:

'Знаешь, малыш Пит… Ты ошибался. В этой истории особенной никогда не была я. Только ты.

Ты — с твоей нелепой добротой, с этой невыносимо солнечной улыбкой и упрямым умением не сдаваться, даже когда всё рушилось к чёртовой матери…

Ты был тем, кем я восхищалась.

Тем, кто не позволил мне подохнуть в ближайшей канаве, кто снова и снова вытаскивал меня из зада, даже когда я сама уже не видела ни единого просвета в своей никчёмной жизни.

Признаю, я зря это принимала как должное.

Ты оказался чертовски хорошим учеником, Пит. Ты научился даже большему, чем я хотела: отрастил достойный оскал и перенял умение бить на ощупь, но точно в цель. И, быть может, именно это спасёт твою шкуру однажды.

Но всё же теперь, когда наши пути расходятся, я прошу тебя: не становись таким же монстром, как я. У тебя ещё есть те, ради кого стоит оставаться тем самым солнцем, с которым я когда-то встретилась в самой мрачной из темниц.

Только ради тех, кто всегда ждёт тебя дома, стоит жить и умирать. И запомни: никогда, никогда не жалей тех, кого следует оставить позади ради их благополучия.

Так что, прошу, и меня не пытайся оправдать. Я та ещё стерва и, возможно, заслуживаю всё, что случится дальше.

И пусть, уезжая, я всё ещё не уверена, что научилась «любить». Но точно знаю одно: благодаря тебе я узнала, что такое дружба. И этот урок, Пит, мною был хорошо усвоен.

Пусть и с большим трудом.

p.s. Лисёнок не для тебя, дурак. Для твоей дочери. Почему-то я уверена: ты не назовёшь её на «Л».

И ниже приписка, выведенная моим почерком, но не моей рукой:

«Если вдруг захочешь попрощаться, приходи на закате в разрушенный храм в Ножевых. Я буду ждать».

Письмо, ставшее ловушкой. Письмо, за которое он заплатил жизнью. Письмо, в существовании которого виновата была только я.

Потому, сглатывая тяжёлый ком в горле, я просто не знала, как оторвать ноги от земли и уйти от могилы, в которой должна была лежать я, а не он.

Лица вокруг мелькали конвейером: кто-то топтался, шепча дежурные фразы, кто-то поспешно уходил, стараясь не задерживаться в этой вязкой скорби дольше положенного. А я стояла неподвижно, безвольно позволяя дождю хлестать по мне, а чёрным прядям змеями липнуть к лицу.

Мне даже казалось, что дракон на шее вновь ожил и душил меня, точно заставляя вернуться к своему новому «хозяину». Но я не могла заставить тело сделать ни шага.

Ведь я отчётливо почувствовала в полой груди странный удар, заставивший меня вдруг поднять взгляд и, сквозь мутную пелену дождя, зацепиться за фигуру в толпе.

Под чёрным зонтом, в идеально выверенной неподвижности, стояла высокая тень, вырезанная из иной, более мрачной материи. Я узнала его моментально и потому нахмурилась, не понимая, что он забыл на этих похоронах?

Райнер. Тринадцатый. Никто.

Ни одному из них не было места здесь, в этой омертвелой, залитой дождём реальности, среди десятков стражей, рыщущих кругом, как ищейки. И всё же мурашки побежали по спине не от холода, когда наши взгляды встретились.

Я могла поклясться: за холодным стеклом очков вспыхнула ртуть — быстрая, опасная, нечеловеческая.

Он не сделал ни шага. Только коротко, почти безжизненно кивнул — приветствие или прощание, я не поняла. Но стоило сморгнуть с ресниц капли дождя вместе с наваждением, как он исчез. Точно его и не было. Остался лишь дождь: густой, гулкий, как пульс в висках, сбившийся с ритма.

И именно поэтому я вздрогнула всем телом, когда кто-то вдруг подошёл сзади. Зонт застыл надо мной, защищая от дождя, а человек, не говоря ни слова, склонился к могиле и положил свежие цветы.

Белые лилии.

Идентичные моим.

Мои глаза, не проронившие ни слезинки, но налитые красным от лопнувших капилляров, взлетели вверх и поражённо встретили взгляд напротив.

Чёрные волосы. Невзрачное лицо. Но… никаких очков. Никаких теней. Только пальцы на ручке зонта были украшены артефактами, которые я узнала бы даже во сне.

И я выдохнула с облегчением, когда до боли знакомый, тёплый, но усталый голос тихо прошептал мне одно:

— Соболезную, цветочек.

Это было первое «соболезную», которое я услышала. Все прочие лишь обвиняли, допрашивали и плевали в спину. А от этих двух слов внутри что-то хрустнуло — глубоко, в самом тонком месте, там, где уже казалось, нечему ломаться.

Мне хотелось заорать на него за то, что он так глупо подставился, явившись сюда, но… вышел лишь тихий всхлип.

Губы дрожали. Сердце рвалось на части. И у меня было только десять секунд на то, чтобы броситься ему на шею и обнять так, словно