Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт

— Я всегда захожу слишком далеко, — равнодушно пожал плечами этот нахал. Его губы едва тронула усмешка, и он уже открыл рот, чтобы добавить что-то, но я не дала.

— Замолчи! — сорвалась я, и в моём тоне прозвенел страх, окрашенный злостью. — Не смей. Только не смей говорить, что собираешься поехать со мной!

Факела трещали на стенах, их блики плясали по его лицу, делая черты резче, а взгляд — ещё глубже. Он держал меня так, что воздуха между нами не оставалось, и всё же произнёс спокойно, почти хладнокровно:

— Я не это хотел сказать.

Сердце болезненно ударилось в рёбра, будто хотело вырваться, сбежать, разбить грудь изнутри. Я заставила себя вдохнуть, нахмурилась, пытаясь вернуть голосу твёрдость:

— Тогда… что?

Его руки медленно разжались, наконец отпуская меня.

Отпуская ситуацию.

Отпуская контроль, который он так яростно держал до этого.

Но его пальцы тут же, повторяя моё недавнее движение до мелочей, осторожно убрали с лица влажный чёрный локон, заправляя его за ухо.

— Хотел сказать, что я всегда видел в тебе не просто партнёра, Лили. Я видел в тебе своё будущее. Ты стала моей причиной, из-за которой я всё ещё встаю по утрам.

Губы его едва тронула улыбка — та самая, опасная и тёплая одновременно, — но взгляд остался невыносимо серьёзным.

— Думаешь, я так просто от тебя откажусь? Пусть я знаю: это только начало. И, наверное, ты на этом пути ещё не раз пошлёшь меня к чёрту, но… я готов принять каждую версию тебя. Светлую, тёмную, сломанную. Я готов выбирать тебя и идти за тобой — в хорошие дни и дни плохие. Всегда, Лили.

Он наклонился ближе, подхватил мой подбородок и сказал тихо, без дрожи:

— Ведь я люблю тебя, цветочек.

Его «люблю» вонзилось в грудь, как остриё — без замаха, но сразу насмерть. Оно рассекло кожу, пробило кости, пробежало по нервам и пронзило каменное сердце.

Насквозь.

На языке застыли слова о глупости, судьбе, роке — и в тот же миг рассыпались в пепел, когда Винсент поцеловал меня. Так бережно, будто это была молитва. Так отчаянно, точно клятва на крови. И ему было плевать, что будет «потом». Он смаковал звенящее от боли и нежности «сейчас», вплетая его в мои губы и заставляя меня поверить в невозможное.

В то, что под конец Ариннити нашла ключ к моему сердцу, научила его любить, страдать и гореть. Ведь мне было больно до жути, но эта боль наконец приобрела смысл.

Она делала меня живой. Сильной. Настоящей.

И если Винсент был частью моего страшного проклятия — то пусть. Потому что я впервые за всё время была благодарна Ариннити за эту болезнь, что оказалась так заразна. Она прорастала во мне всё это время, давая жуткие, пылающие метастазы чувств: тех самых, что однажды точно меня убьют.

Но не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.

Ведь невесомая нежность, слова без смысла и смысл без слов были тем, что давало мне силы бороться дальше. Не только вопреки, но и для.

Для того чтобы было с кем переплетаться пальцами, стучать сердцами в такт и верить: как бы ни было сложно — это ещё не конец.

Ведь теперь я знала точно, кто мы.

Партнёры — по жизни.

Друзья — в безумии.

И любовники — вопреки, а не благодаря моему проклятию.

Потому, даже выходя из склепа с магом, побитые и изувеченные этой жизнью, мы всё равно не сгибались под гнётом пера той, что диктовала нам свои условия. Так мы в ногу шли навстречу десяткам вооружённых стражей, отцепивших кладбище, будто мёртвые и правда могли подняться по нашему приказу и вступить в бой.

— Ну что, умрём красиво? — хрипло усмехнулся Винсент.

Он до конца не верил, что Гидеон мог быть нужен Лео больше, чем Ксандеру — его труп за то, что он вновь украл меня у него.

— Нет уж, — я метнула в него смешливый взгляд из-под мокрых ресниц, — максимум эффектно: в луже крови и сарказма.

— Звучит как план.

— План, красавчик, в том, чтобы выжить, — выдохнула я, наперекор собственным мыслям. А после добавила с едкой, кровожадной ухмылкой маньячки: — И заставить их захлебнуться в собственной крови вместо нашей.

Винсент засмеялся, и его улыбка просияла, как солнце, которого я уже давно не видела из-за туч. Сжав ладонь крепче, он прошептал:

— Значит, будем жить уродливо и долго, цветочек. Всем назло.

И в этот миг я поняла: да, именно так — уродливо, неидеально, со шрамами и грехами, с ранами, которые никогда не заживут.

Но — жить.

Пусть за спиной клубился мрак прошлого, пахнущий пеплом и болью, пусть впереди ждал не свет, а ослепительная неизвестность, но пока его пальцы держали мои — я была готова ко всему.

Потому, когда Ксандер, увидев нас, смело шагающих навстречу, уже поднял руку, готовый к заклинанию, он вдруг замер. Его наточенный, как лезвие, взгляд дрогнул: он увидел двух безумцев, которые шли под прицелом дюжины стрел… и всё равно улыбались.

— Ты был прав, — сухо бросил Лео, скрестив руки на груди. — Он всегда возвращается за ней.

Его голос был полон раздражения, но в глазах блеснуло что-то горькое, неуловимое: зависть или злость, которые сложно было различить.

Мы подняли руки, иронично изображая жест сдачи, но в этом не было ни капли капитуляции. Мы не были пленниками. Мы не были жертвами. Наши пальцы, переплетённые друг с другом, держались крепче любых оков.

И в этом — в нашей дерзкой близости — скрывалась сила, которая страшила их больше, чем любое оружие и Хаос.

Так, подтверждая слова Лео, Винсент улыбнулся шире, поймал мой взгляд и задержал его, выдохнув вновь одно слово — простое, но звучавшее весомее всех приговоров, клятв и проклятий:

— Всегда.

В ответ призрачный смех Ариннити сотряс воздух, умело скрываясь в оглушительных раскатах грома. И чернилами дождя, на сером свитке небес, она вывела наш эпилог всего в пару строк:

«Ваше „всегда“ — это только секунда между страницами. А я уже ставлю точку и закрываю книгу, обещая одно: в следующей части я не позволю вам добраться до глупого хеппи-энда».

Гром стих. Воздух дрожал от напряжения.

И только тень, стоявшая в стороне, никем не замеченная, прочитав послание, едва заметно усмехнулась, позволяя себе одно короткое,