Женщина для утех семьи Бэкхейм - Ефимия Летова

место, обманулась его мнимо-участливым поведением в случае с лордом Мизертом, тогда как это самое поведение не было чем-то из ряда вон выходящим, оно было естественным. Его возмущало поведение родственника, а вовсе не огорчала моя участь. Я попыталась сконцентрироваться на строчках, неожиданно расползающихся перед глазами.

День сегодня пасмурный, мой рубиновый принц, и моё письмо будет совсем коротким.

Сегодня умер Тос, мой пёс. Всё потому, что мой отвратительный брат, играя в войну, решил устроить всё по-настоящему. И пока он под предводительством своего гувернёра и наставника тренировал меткость в стрельбе по фарфоровым кувшинам, всё было нормально, хотя что за развлечение — уничтожать такую красивую посуду ради глупой и злой забавы, имитирующей самое отвратительное, что может быть под этим небом: войну. Воистину, Творец сам же отвернулся от своего творения, ничем иным я не могу объяснить…

Я стараюсь не смотреть в сторону лорда Авертера, а он не смотрит на меня, его взгляд устремлён куда-то сквозь, возможно, он вообще меня не слышит. Впрочем, мы договаривались, что я буду читать ему письма вслух для лучшего восприятия, а не о том, что он будет их внимательно слушать… Наверняка ему всё это надоело: и разговоры со мной, и мои просьбы и моё присутствие.

Когда с кувшинами было покончено — шестьдесят четыре штуки превратились в уродливые и бесполезные черепки (было бы чем гордиться, вот если бы он их вылепил…), брат решил усложнить себе цель: завязал Тосу на спину одну из сестриных плюшевых игрушек. Я увидела и вмешалась слишком поздно. И теперь моего единственного друга больше нет.

Иногда мне кажется, будто я приёмный ребёнок. Все эти люди мне чужды, их увлечения, их пристрастия, даже их сочувствие кажутся надуманными и фальшивыми. Я вспоминаю, как увидела тебя в первый раз, тогда, на приёме. Ты был… совершенно другой. Настоящий. Это было, как выстрел, раздавшийся над ухом, оглушительное осознание, за которым последовала абсолютная тишина. Я перестала воспринимать окружающий мир на какое-то время, его звуки, суету, даже лица людей, превратившиеся в нелепые цветные мельтешащие пятна. Только ты.

В самом деле. Нет никакой причины постоянно пытаться встречаться с ним и придумывать поводы задержаться. Лорд Авертер считает меня недостойной, осуждает меня и мою жизнь. Надо дочитать это письмо, а потом уйти и больше не приходить к нему самой. Никогда.

Я почувствовала то, чего никогда не чувствовала, стала делать то, чего никогда не делала: искать встречи, узнавать, кто ты, уже понимая, что не отступлюсь, что пойду до конца, чем бы мне это не грозило.

Мне — да. Но подставлять под удар тебя из-за нашей связи… Прости. Я просто плачу из-за собаки, и день сегодня на редкость унылый и серый. Завтра будет проще, может быть.

Всё ещё в ожидании ответа, какого угодно, хотя бы слова. Твоя рубиновая принцесса.

Может быть, завтра — или хоть когда-нибудь — действительно будет проще.

Глава 37

В городке Гладене, пригороде столицы Хоррена, я уже была раньше — с отчимом. Не в храме, принадлежащем или дружественном ордену герехтеров, разумеется, а в одном из полулегальных игорных клубов среднего калибра, где гойдел Лихаэр любил встречаться со своими многочисленными приятелями, точнее — потенциальными клиентами, любителями охотиться с собаками и втихаря лапать молоденькую перепуганную девчонку незаметно от её занятого всевозможными беседами покровителя. Впрочем, сейчас я уже сомневалась, так ли незаметно — мою девственность отчим строго берёг для выгодной продажи, но вот всё остальное, во-первых, считал небесполезным «опытом», а во-вторых, исподволь приучал меня не воспринимать собственное тело как нечто личное и приватное, а скорее, ощущать его объектом, товаром, не имеющим ценности как таковым.

Собственно, дом матери находился не так уж далеко от Гладена, и именно на этом легко проверяемом факте строился мой нехитрый план. Раз уж лорд Авертер мне отказал… что было ожидаемо, но от этого не менее обидно, оставалось попробовать найти подход ко второму относительно не враждебно настроенному ко мне человеку.

Целительница Сантима после инцидента с лордом Мизертом неожиданно стала более сдержанной, во всяком случае я перестала ловить на себе презрительные взгляды и слышать недовольное и зачастую оскорбительное бурчание вслед. То ли, хотя и верилось в это с трудом, непримиримая гойда сочла, что я и без того наказана немало, то ли она всё же меня пожалела — уж слишком жалкий и потрёпанный вид я имела после недолгого общения с жестоким хозяином. В последнее, то есть в жалость, поверить было и вовсе нереально, но факт оставался фактом: третировать распутную девицу семейная целительница временно прекратила. Утром на следующий день после не самого для меня приятного разговора с лордом Авертером в библиотеке его отца я пришла, точнее, приползла к гойде за ежеутренним противозачаточным зельем с очередными мелкими ранами по всему телу — следами ещё более мелкой мстительности ревнивого Лавтура. Представить на его месте его двоюродного брата я при всём желании не могла — несмотря на свою обиду, слишком похожую на простую сердечную боль, я хотела верить, что лорд Авертер не был бы таким… эгоистичным. Даже сейчас, когда он почти прямым текстом заявил мне о нежелании брать на себя ответственность, во всяком случае, за меня.

Стоя навытяжку перед хмурой целительницей, я чувствовала себя вещью, отслужившей своё потёртой мебелью, ни больше ни меньше. Даже с лордом Мизертом я в некотором смысле воспринимала собственное тело более… живым. Больным, но живым. Да, сумасшедший лорд надо мной издевался, зато остальные — пользовались.

Гойда коснулась подушечкой большого пальца проступивших синяков на плече и внезапно покачала головой, поджав губы — не знай я её лучше, могла бы подумать, будто она осуждает молодого господина за несдержанность.

— Подожди, — сурово велела она. — Сейчас принесу кое-что посильнее…

Это была удача.

Сантима принимала визитёров — меня и остальных слуг — в небольшом закутке перед собственной жилой комнатой. Большая часть необходимых ей ингредиентов хранилась тоже где-то там, в личных комнатах за дверью, куда мне не было хода. Кое-что, самое ходовое и часто используемое, впрочем, стояло на полочках прямо здесь. Дождавшись, пока закроется дверь, я решительно протянула руку к небольшой стеклянной банке с сушёными веточками непривычного бирюзового оттенка. Название этой целебной травы было мне неизвестно, но она частенько использовалась в противопростудных отварах, который я пила лишь единожды, года три назад. Простудой с тех пор болела ещё дважды, но в новые отвары для меня Сантима её уже не добавляла, потому что самая