Ночной абонемент для бандита - Любовь Попова

механик. Меня поставили при ней телохранителем. Временно. Но и этого хватило, чтобы я нарушил все возможные правила. Ульяна, — так её звали, — казалась мне искренней, но, оказывается, только смеялась надо мной. Когда её отец узнал о нашей связи, то избил меня, хотел убить, но вмешался мой батя. Это было давно, не плачь, — он гладит меня по щеке, хотя я и не плачу, просто смотрю на него широко раскрытыми глазами. — Просто с тех пор я решил: больше не позволю над собой смеяться.

— Я бы никогда не посмела над тобой посмеяться, — шепчу я, и голос дрожит. — Я знаю, Оленька, я знаю, — целует он меня в висок, и как раз машина паркуется у вокзала.

Мы спешим на «Сапсан» — Лёша тащит чемодан, я бегу рядом, держусь за его руку. Вагон тёплый, пахнет новым пластиком и рельсами.

Я кладу голову ему на плечо почти сразу, как поезд трогается. Пью кофе из термоса, болтаем о всякой ерунде, я засыпаю на его плече, чувствуя, как он осторожно гладит меня по волосам.

Мечтаю справиться с призраками прошлого и провести в таком спокойствии всю жизнь. Мы спешим на «Сапсан» и почти всю дорогу до Питера тесно держимся за руки. Пьём кофе, болтаем, я сплю на его плече, мечтая справиться с призраками прошлого и провести в таком спокойствии всю жизнь.

— А ты бы хотел детей? — Когда-нибудь обязательно. — А я бы хотела. Двух девочек, знаешь, чтобы дружили и чтобы никому не было одиноко. — Сёстры редко остаются дружными. У моей Ульяны сестра была, так та так её загнобила, что Альбинка сбежала из дома.

Его это «моя Ульяна» режет слух, заставляет вздрогнуть, нахмуриться.

— А ты ещё любишь её? Ульяну эту? — Нет, нет, конечно. Я же тебя люблю. Да она давно замуж вышла, сын у неё. — Ну хорошо, — глупо не доверять человеку, которого видишь каждый день последние полгода, но история с Альбертом научила меня смотреть немного дальше собственных фантазий. — А покажи паспорт.

Лёша хватается за сердце, театрально закатывая глаза.

— Твоё недоверие ранит, — говорит он с притворной обидой, но я вижу, как в уголках губ дрожит улыбка. — Ну при чём тут недоверие, — фыркаю я, чувствуя, как щёки теплеют. — Просто хочу посмотреть, буду ли я первой на твоей странице в паспорте. — Обязательно будешь первой, — отвечает он серьёзно, достаёт паспорт из внутреннего кармана куртки и протягивает мне.

Я беру его — тёплый от его тела, чуть потёртый по краям. Листаю медленно, внимательно рассматриваю каждую страницу, словно кто-то мог спрятать от меня ту самую печать. Но чисто. Только смена паспорта по утере несколько лет назад. Никаких штампов, никаких следов другой жизни. Я выдыхаю — тихо, почти незаметно.

— Ну что, проверку прошёл? — Ещё как, — улыбаюсь я, отдаю паспорт и целую его в щёку. Кожа тёплая, чуть колючая от щетины.

И тут же в голову, словно ядовитые змеи, лезет воспоминание: как несколько лет назад я точно так же рассматривала паспорт Хасанова. Сидела за стойкой библиотеки, пальцы дрожали, пока заносила его данные в базу, выписывая абонемент. Он стоял напротив, смотрел на меня сверху вниз, улыбался той своей кривой улыбкой. Интересно, а ту книгу он вернул? Ещё интереснее — читал ли вообще что-то… в тюрьме.

Но теперь уже и не спросить. Что, точно, к лучшему.

Поезд плавно тормозит. За окном — ночной Петербург, огни размыты, как акварель. Мы выходим по очереди: сначала Лёша выносит чемоданы, потом подаёт мне руку. Его ладонь тёплая, крепкая, и я цепляюсь за неё, как за якорь.

Мы идём по перрону. Холодно, но не морозно — влажный питерский воздух обволакивает, пахнет железом, мокрым асфальтом и чем-то старым, книжным. Я с удовольствием вспоминаю Великий Новгород: по темпу жизни эти два города очень похожи. Тут редко увидишь кого-то куда-то спешащего. После бурной Москвы такие города ощущаются почти штилем на море. Ночью это особенно заметно: редкие прохожие, тихие шаги, далёкий гул машин.

Перед самым выходом Лёша вдруг тормозит. Опускается на корточки, затягивает шнурки на своих кроссовках. Потом поднимает голову, смотрит на меня снизу вверх — глаза блестят.

— Сейчас пойдём… — В отель… — перебиваю я, чувствуя, как внутри всё теплеет. — Теперь тебе не отвертеться. — Я и сам об этом мечтаю, — поднимается он, подходит ближе и целует меня — медленно, глубоко, будто мы уже в номере.

В нас как-то резко врезается мужчина в форме полицейского. Высокий, широкоплечий, в тёмной куртке с нашивками. Не оборачивается, просто идёт дальше, будто мы — пустое место.

— Как будто трамвай, блин, — бормочу я, потирая плечо. — А ещё говорят, в Москве полицаи наглые, — смеётся Лёша. — Ну пойдём, такси вроде уже приехало. — Отель далеко? — Нет, но лучше доехать. А вон оно стоит, — кивает он на жёлтую машину, которая стоит у самого тротуара.

И вдруг в неё со всей дури врезается другое такси.

Мы охаем от неожиданности. Лёша резко хватает меня за руку — пальцы впиваются почти до боли.

Из машин тут же вываливаются водители — оба красные, кричат друг на друга по-узбекски, размахивают руками. Что-то летит в воздух — шапка? — и падает прямо к нашим ногам.

— Шапка. Это шапка, Лёш… — начинаю я, наклоняюсь, но Лёша уже не рядом.

— Лёша? — оглядываюсь. Толпа прохожих мгновенно стягивается, как муравьи на сахар, телефоны уже вверх — снимают, комментируют. Я пытаюсь протолкаться, но меня оттесняют.

— Лёша! — Вы видели, что произошло? — спрашивает меня мужской голос сбоку.

Перед глазами вырастает высокая фигура полицейского. Я не смотрю в лицо — ищу Лёшу. И вдруг вижу сквозь густые заросли чужих рук с телефонами, как моего Лёшу буквально запихивают в чёрный фургон без номеров.

Сначала я просто не понимаю. Вижу только спину Лёши в толпе, его тёмную куртку, и чьи-то руки — быстрые, профессиональные — толкают его к чёрному фургону. Дверь открыта, внутри темнота. Он не сопротивляется. Почему он не сопротивляется?

Мозг отказывается принимать картинку. Это ошибка. Это шутка. Это сон. Я моргаю. Ещё раз. Картинка не исчезает.

Потом время будто рвётся.

Я вижу, как дверь фургона захлопывается. Глухо. Окончательно. Как крышка гроба.

И в этот момент всё во мне взрывается.

Сначала — тишина. Полная, вязкая, оглушающая. Я стою с открытым ртом, но не выходит ни звука. Сердце делает один удар — такой сильный, что грудную клетку разрывает изнутри. В ушах гудит вакуум. Я не дышу. Я не существую.

Потом — шок превращается в боль. Такую острую, будто мне в солнечное