Ночной абонемент для бандита - Любовь Попова

— Лёша… — вырывается хрип, почти не мой.

Люди вокруг снимают аварию, смеются, матерятся. Никто не видит фургона. Никто не видит, как у меня из груди вырывают сердце.

Я бегу. Прямо сквозь толпу. Руки вытянуты вперёд, как будто я могу догнать машину, схватить её за бампер, остановить голыми руками.

Но понимаю — не догоню. Не успею. Машины уже нет. Только пустое место на дороге и запах выхлопа.

И тогда я кричу.

Не «помогите». Не «полиция». Только его имя.

— ЛЁША!

Голос рвётся, ломается, превращается в животный вой. Я кричу так, что горло кровью наливается. Кричу так, что лёгкие выворачивает наизнанку.

— ЛЁША!

Там был полицейский. Я точно видела мужчину в форме. Разворачиваюсь и бегу обратно к толпе.

Слёзы текут сами, горячие, солёные, заливают рот. Меня кто-то толкает, и я падаю на колени прямо на мокрый асфальт. Ладони впиваются в холодную грязь.

Я тру колено, которым ударилась, и реву, всё повторяя: — Лёша, Лёша!

— Вы кого-то потеряли? — снова тот же голос. И рука, которая помогает мне подняться.

Я резко задираю голову — и теряю дар речи, слух, осязание. Медленно, но верно проваливаюсь в яму, которую он для меня копал.

Он…

— Ты… ТЫ! — замахиваюсь рукой, но он ловит её на лету и шипит мне в лицо, так близко, что я чувствую знакомый запах сигарет и металла.

— Хочешь, чтобы твой Лёша жил — не ори и не дёргайся. И вообще будь послушной девочкой.

Глава 58

Не могу поверить. Не могу. Я так надеялась, что всё связанное с Рустамом Хасановым останется в прошлом. Ведь Рома говорил, что он сядет в тюрьму, что уедет далеко, и несколько лет я о нём даже не услышу. А если услышу, то он меня от него защитит. Но теперь Лёша похищен, а я даже не могу позвонить Роме, потому что Рустам забрал телефон. Он посадил меня в машину и сел рядом, а водитель повёз нас вдоль Невы.

Машина — чёрный седан с тонированными стёклами, внутри пахнет кожей и его сигаретами, теми самыми, дешёвыми, от которых раньше мутило, а теперь просто тошнит. Рустам молча сидит, уставившись в планшет, пальцы стучат по экрану, а я жмусь к двери, стараясь ни дышать, ни шевелиться. Руки связаны за спиной какой-то грубой верёвкой, режущей кожу, — и каждый поворот машины болью впивается в запястья. За окном — тёмная Нева, огни мостов мелькают как насмешка. Я должна быть в отеле, с Лёшей. А не здесь.

— Меня будут искать, — говорю я, стараясь не смотреть на него. Голос выходит хриплым, как после крика, и я сама себя не узнаю. Впервые приходит мысль: а изменилась ли я сама за эти три года? Стала ли сильнее? Или всё та же — сломанная, дрожащая?

— Только через неделю, — его уверенность бесит.

Отворачиваясь от двери, я всё-таки смотрю на него, не обращая внимания на водителя-соглядатая, и выкрикиваю: — Что ты сделал с Лёшей?! Зачем тебе всё это?!

Я кричу, голос срывается, слёзы жгут глаза. Он не смотрит на меня, только уголок рта дёргается в усмешке. Такая знакомая усмешка — как нож в старой ране.

— Я всё тебе скажу, когда мы прибудем на место. Не будем смущать Рузиля. — А для Рузиля нормально, что ты среди бела дня похищаешь людей? — Он и не такое видел, — отрезает Рустам, и в голосе — та же холодная уверенность, что и раньше. Словно ничего не изменилось. Словно три года — это миг. — Рустам, послушай, я понимаю, ты зол. То, что с тобой произошло, — лишь результат твоих действий. Ты собирался сделать из меня шлюху, и ты считаешь, что я должна была с этим смириться?

Он даже не считает нужным отвечать, что-то печатает в своём планшете. Я наконец разглядываю его. На нём всё та же полицейская форма, только он расстегнул её; рубашка приоткрыта, видны шрамы на груди — новые, наверное, из тюрьмы. У него двухдневная щетина и короткая стрижка. Когда мы виделись последний раз, у него была настоящая шевелюра — длинные волосы, которые я иногда гладила в те редкие моменты, когда он был нежен. А теперь — стриженый, как зэк. Глаза те же — тёмные, пронизывающие, но теперь в них усталость, или злость, или что-то ещё, что я не могу разобрать.

— Тебе в тюрьме волосы так и не вернули?

Он молчит.

— Ты решил меня игнорировать? Я должна быть на фестивале. Там ждёт водитель.

— Тебя уже заменили, так что не переживай. А ты будешь занята другим.

Я сглатываю, закрываю глаза и отворачиваюсь. Чувствую, как по щеке течёт слеза, теряясь на губах. Заменили. Он всё продумал. И искать меня начнут только через неделю, возможно, когда моё тело уже остынет в ближайшем лесу. Я представляю: холодная земля, листья, запах сырости. И никто не найдёт. Никто не услышит.

— Ты собираешься убить меня?

— Ты стала болтливой в своей задрипанной кафешке. Ещё одно слово — и я заткну твой рот кляпом. — Значит, не собираешься, иначе не устраивал бы этот спектакль. Тебе не кажется, что дороговато для одной бывшей наложницы?

Вся нервная система взрывается болью, когда он хватает меня за волосы, сильно оттянув. Я кричу, и вдруг чувствую, как мне в рот пихают какую-то грязную тряпку — пропитанную потом и пылью, — а потом завязывают вокруг головы, чтобы не вывалилась. Я пытаюсь пнуть его коленом, но он толкает меня от себя к двери. Машина трясётся на кочке, и я ударяюсь виском о стекло, мир плывёт.

— Ты пойми, Оль, один мой телефонный звонок — и твоего Лёшу будут закапывать по частям. Но его причиндалы я обязательно оставлю тебе как сувенир.

Чудовище.

Говорю про себя, но всем своим видом показываю, насколько ненавижу этого ублюдка. Слёзы текут по щекам, тряпка во рту солёная, душная, я давлюсь, но смотрю на него — глаза в глаза, полные ярости.

— Я тоже по тебе скучал, Олька.

Мы ещё долго едем куда-то за город. В какой-то момент мой телефон вибрирует. Рустам дёргает мою руку и прижимает палец к центру, чтобы разблокировать, а потом пишет сообщение от моего имени. Я вижу экран мельком: «Всё ок, приехали, ложусь спать». Кому? Маме? Роме? Фестивалю? Я дёргаюсь, но путы причиняют дискомфорт, верёвка режет кожу, руки онемели.

Машина останавливается с лёгким толчком. Мотор