Узоры прошлого - Наташа Айверс

— Где хозяин артели? — уточнила я. — Алексей Ковалёв.

— Лексей Тимофеич-то? — протянул он, почесав затылок.

Потом он отвернулся и высморкался в снег, зажимая одну ноздрю, затем другую — повсеместная привычка, обычная для дворовых людей, к которой я со временем притерпелась.

— Да кто ж его знает… С утра тут был, потом вроде как в Лефортово подался. Али сперва к Немецкой слободе… У него сегодня, гляди, весь день в разъездах.

Он говорил неохотно, путаясь, словно и сам не знал точно. Я ухватилась за первое названное место и мы тронулись туда. Там нас ждала очередная отговорка, потом ещё одна и ещё. На третьей стройке стало ясно: меня водят по кругу.

Я обернулась к Тимошке и сказала тихо:

— Слишком уж складно у них выходит: везде «только что был».

Он нахмурился и кивнул.

— Похоже на то, матушка. В сторожке погреюсь да людей расспрошу — авось и разузнаю, где Ковалёва нынче искать. Только вас одних оставлять не дело…

Тимофей, до того молчавший, вдруг сказал твёрдо:

— Ничего. Я при матушке побуду.

Я взглянула на него и, сдержав улыбку, кивнула:

— Ладно, иди. Тимофей со мной останется.

Ждать пришлось недолго. Спустя полчаса Тимошка, кряхтя, забрался обратно на повозку и, обернувшись, доложил:

— Контора у них вон там. За плотницкой слободой.

Мы подъехали к приземистому домику. У крыльца валялись обрезки досок, щепа, кучи стружки — видно, здесь больше думали о деле, чем о порядке. Внутри пахло сырым деревом, дёгтем и холодным дымом — топили, видно, недавно, да печь уже выстыла. В углу валялся инструмент, словно его бросили впопыхах, а на стене висел образок с погасшей лампадкой.

У самой двери стояли вёдра, стол был завален бумагами — сметами, какими-то списками, — на спинке стула висел брошенный зипун.

Ни хозяина, ни приказчика видно не было.

— Тимофей, стой здесь, — сказала я, шагнув внутрь. — С Тимошкой.

— Матушка… — начал было сын.

Я повернулась к нему и мягче добавила:

— Ты мне нужен здесь если вдруг хозяин появится. Понял?

Он кивнул — серьёзно, по-взрослому, усевшись рядом с Тимошкой на лавку.

Я начала подниматься по лестнице, прислушиваясь к голосам, что доносились сверху. Говорил мужчина. Голос у него был низкий, бархатный, тягучий, с хрипотцой. Внутри неприятно кольнуло: я почему-то была уверена, что знаю, кому он принадлежит.

На миг я даже представила его — высокого, широкоплечего, с тяжёлой поступью. Я мысленно выругалась про себя и пошла дальше, стараясь разобрать слова.

И тут до меня дошёл смысл сказанного.

— …Вчера ей одно, сегодня другое. Вздорная купчиха… мальцом своим вертит, как ей вздумается. Сначала ей красильню подавай, потом избу, потом ещё одну. А где я ей людей возьму, коли у меня артель по другим подрядам разошлась?

Пожилой голос пробормотал в ответ:

— Так баба ж… с неё и спрос невелик…

— Вот и держи её от меня подальше, — отрезал первый. — И мальчишке растолкуй, а то привыкнет бабьим умом жить…

Я стояла на верхней ступени, у двери, сжав кулаки так, что ногти впились в ладонь. Вот, значит, как. Кровь ударила в голову, от злости потемнело в глазах.

Я не стала ни стучать, ни слушать дальше, а распахнула дверь на себя и влетела в оставленный между нагромождёнными ящиками узкий проём. Подол вдруг дёрнуло назад, он зацепился за торчащую доску. Я рванула юбку, высвобождаясь, и впечаталась прямо в чью-то грудь. В тот же миг за спиной что-то грохнуло.

Он был крупный, светловолосый, с густой лохматой бородой — будто только что из лесу вышел, где валил деревья. Я даже не сомневалась, что это и был тот самый Ковалёв. Мог бы и посторониться — места хватало. От удара о него я покачнулась и по инерции готова была сделать шаг назад, как тут же огромные ручищи подхватили меня так, что носки сапог едва касались пола. На меня уставились самые ясные голубые глаза, какие я когда-либо видела.

Я задохнулась от возмущения и, толкнув неповоротливого увальня в грудь, рявкнула, вспыхнув от унижения:

— Руки убрал!

Он ничего не ответил. В следующий миг мир вдруг качнулся, крепкие руки подняли меня и переставили вбок, опустив на пол, всё ещё придерживая под локти.

Я возмущённо дёрнулась. Он сразу же отпустил меня и отступил на полшага.

— Сзади, — коротко сказал он, кивнув на пол у двери.

Я повернула голову и увидела расколотый ящик и россыпь кованых гвоздей на полу у входа. Дёрнув подол, всё ещё цеплявшийся за край, я вновь уставилась на наглеца.

— Как вы посмели хватать меня?!

— Виноват, сударыня, — сказал он спокойно.

В голосе его не было ни раскаяния, ни смущения. Но если он надеялся сбить меня с толку, то не на ту напал. Я втянула воздух, и слова, что копились во мне всю дорогу, вырвались наружу лавиной, сметая на своём пути и манеры, и всякую осторожность. Лишь теперь до меня дошло, что я одна в комнате с двумя мужиками, а внизу — только подросток да пожилой кучер, но отступать я не собиралась.

— Виноват?! — возмутилась я. — Ещё как виноват. Договору не следуете. Срубы не поставлены, на стройке один человек. Задаток взяли — так и дело делайте.

Он не перебивал, стоял передо мной, чуть наклонив голову, внимательно разглядывая меня.

— Сына моего Ивана, купеческого сына, за «мальчишку» держите, «подождёт» говорите! Да как вы смеете?! По рукам ударили — значит, слово держите! Не исполните — отвечать будете и перед людской молвой, и перед купеческим обществом. Сраму не оберётесь.

Я на секунду замолчала, переводя дыхание. Он словно только этого и ждал.

— Каменные или деревянные? — спросил он.

Я моргнула.

— Что?

— Две новые избы. Каменные или деревянные?

— Да хоть каменные! — зло отрубила я. — Деньги плачу я. Мне и решать.

— С камнем придётся ждать до весны, сударыня, — ответил он мягко. — Земля мёрзлая. Фундамент не заложить. Раствор не схватится. А деревянный сруб и в мороз делают.

Я скрестила руки на груди, не думая уступать.

— А как же красильня? Вы с моим отцом и сыном по рукам ударили. Там цоколь, печи каменные…

Он всё так же смотрел на меня, не отводя взгляда, и от его спокойствия