Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына - Юлий Люцифер

Эррен прочитал и стал белым.

— Когда?

Рувик покачал головой.

— Скоро. Возможно, завтра ночью.

Я посмотрела на Тивена.

Он спал, но рука сжалась на чешуе.

Память дала нам правду о детской.

Но времени она не дала.

Украденный огонь Тивена лежал в хранилище Черного Кряжа, и Харвик уже собирался убрать следы.

Глава 16. Суд Черного Кряжа

Глава 16. Суд Черного Кряжа

В Черный Кряж мы поехали без детей.

Это было первое, на чем я настояла.

Не громко. Не красиво. Просто поставила перед Эрреном медицинскую запись, где черным по белому было написано: Тивен Драугар после снятия серого железа и приступов родового жара не подлежит перевозке минимум двое суток. Иста Риварн после снятия браслета серого железа не подлежит перевозке минимум трое суток. Любая попытка переноса без лечебной подготовки может привести к остановке огня, потере сознания, внутреннему ожогу или смерти.

Эррен прочитал и не спорил.

Тивен сидел под прилавком, укрытый одеялом до подбородка. Иста лежала у печи, забинтованную руку держала поверх одеяла, потому что боялась проснуться и снова найти на запястье цепь. Рута стояла между ними и дверью с таким видом, будто сама была крепостной стеной.

— Я останусь, — сказала она.

— Я знаю.

— Не “знаю”. Скажи вслух при нем.

Я посмотрела на Тивена.

— Рута остается с вами. Остан остается во дворе. Марек будет у кузницы. Рувик поставит людей у моста и у заднего переулка. Внутрь никто не войдет без Руты.

Тивен смотрел не на меня.

На Эррена.

— Ты уйдешь?

Эррен опустился на корточки у двери. Не ближе. Он уже знал расстояние, на котором Тивен мог слушать и не прятаться.

— Да. В Черный Кряж.

Плечи мальчика напряглись.

— Зачем?

— Чтобы не дать Харвику очистить хранилище. Чтобы сказать совету, что ты жив. Чтобы показать документы и ошейник.

— Меня не повезешь?

— Нет.

Тивен переводил взгляд между нами, проверяя, не прячется ли в ответе продолжение.

— Даже если скажут?

— Даже если скажут, — ответил Эррен.

Я добавила:

— У меня есть запись. Они увидят ее до суда.

Тивен вытащил из-под одеяла кулак с чешуей Далгира.

— Возьми.

Эррен побледнел.

— Нет.

Тивен дернул рукой назад, будто отказ был ударом.

Я резко посмотрела на Эррена.

Он понял почти сразу.

— Я не потому, что не хочу, — сказал он. Голос у него стал ниже. Осторожнее. — Это твое. Ты держал ее, когда убегал. Если она помогает тебе, пусть остается с тобой.

Тивен смотрел настороженно.

— А как поверят?

Эррен не ответил сразу.

Потом снял с пальца тонкое кольцо. Не родовую печать. Простое темное кольцо с узкой янтарной жилой. Я видела его раньше. В Черном Кряже Эррен носил его не всегда, только в дни суда и советов. Это была личная вещь, не символ власти.

Он положил кольцо на край пола между собой и прилавком.

— Это мое. Ты можешь держать его, пока меня нет. А я возьму не твою чешую, а запись Найры, ошейник и жетон. Этого достаточно для суда.

Тивен смотрел на кольцо долго.

Потом осторожно протянул руку, взял его двумя пальцами и спрятал под одеяло.

— Вернешься?

Эррен выдержал паузу.

Не обещал вечного. Не сказал “обязательно”, как говорят взрослые, когда хотят успокоить себя.

— Я буду делать все, чтобы вернуться до ночи.

Тивен кивнул.

Ответ был честный. Значит, его можно было пережить.

Иста открыла глаза.

— А меня заберут Риварны?

Я подошла к ней.

— Не без твоего согласия и не до осмотра.

— Они подписали смерть.

— Я знаю.

— Если придут?

Рута ответила раньше меня:

— Встанут в очередь после всех, кому я сегодня не рада.

Иста не поняла, но Тивен тихо сказал:

— Это значит нет.

— Это значит очень нет, — поправила Рута.

Остан вошел с заднего двора, проверил засовы, кивнул мне.

— Все готово.

Рувик ждал на улице с двумя конями и закрытой повозкой для доказательств. Не для нас. Для шкатулки с ошейником, коробки с браслетом Исты, тетради, копий, образцов пыли и записей. Я не позволила складывать все вместе. Каждая вещь была завернута отдельно, подписана и запечатана моей ремесленной меткой и личной печатью Эррена. Копии ушли разными путями еще ночью: к Мареку, к писарю, к Рувику, одну Рута спрятала у себя так надежно, что отказалась сказать даже мне.

— Если я не знаю, — сказала она, — из меня ничего не вытрясут.

— Ты знаешь, — заметил Остан.

— Не то, что надо.

Это было в ее стиле.

Мы вышли через переднюю дверь.

Специально.

Я не хотела красться из собственной лавки как виновная. Эррен тоже понял. Он открыл дверь сам, но не прошел первым. Остановился у порога и пропустил меня вперед.

Нижняя улица смотрела.

Марек у кузницы поднял молот в знак приветствия. Мать Малы стояла у колодца с пустым ведром и не отвела глаз. Ярс прятался за дверью кухни, но шаль с дырой выдала его с головой. Двое советских наблюдателей у свечного склада записали что-то в книжку. Пусть записывают.

Я села в седло без помощи.

Эррен это увидел и не протянул руку.

Еще одна мелочь.

Еще один правильный отказ от привычки.

Дорога до Черного Кряжа заняла почти три часа.

Мы ехали не быстро. Не потому, что берегли коней. Потому что Рувик выбрал открытую дорогу, через заставы и мосты, чтобы каждый видел: мы не везем детей, не прячем тетрадь в мешке с зерном, не бежим от суда. Мы едем к нему.

Чем ближе становился Черный Кряж, тем тяжелее мне было дышать.

Сначала показались черные скалы. Потом зубцы башен. Потом северные ворота — те самые, через которые меня вывели до рассвета с дорожной сумкой, плащом и чужой виной на плечах.

Пять лет назад я спускалась отсюда в дождь.

Теперь поднималась обратно при дневном свете.

Не как просительница.

Не как обвиняемая.

Как свидетель.

Я повторяла это себе, пока конь шел по каменной дороге к воротам.

Свидетель.

Целительница.

Живая женщина, которую не успели стереть.

У ворот стояли стражники.

Другие лица. Та же выправка. Та же привычка не смотреть слишком долго на человека, если сверху еще не сказали, виновен он или нет.

Один из них узнал меня.

Я увидела по глазам.

Он был молодым тогда, почти мальчишкой у северной