Зеркала - А. Л. Вудс

поддерживали свет в доме мамы, деньги на моем банковском счете, наполняли животы двух моих младших сестер и, очевидно, давали Марии ту самую платформу, на которой она сейчас стояла, вся такая высокая и могущественная. Я знал, что в конце концов мы зашли бы в тупик, как и в большинстве наших споров, но все это оставило неприятный привкус мочи у меня во рту.

Чем именно я был лучше? Множество людей отказались от своих первоначальных амбиций, бесчисленное множество людей до меня поступали в колледж, нацелившись на какую-то невероятную карьеру, которая принесла им известность, из-за эклектичного меню, которое приобрело им репутацию, которая предшествовала им, только для того, чтобы она развалилась, как только они закончили учебу. Скольких потенциальных шеф-поваров я знал прямо сейчас, которые были такими же, как я, работали на нужной им работе, забыв о карьере, о которой они мечтали? По крайней мере, я уволился еще до того, как научился по-настоящему работать с ножами. Такова жизнь — иногда ты получал не то, что хотел.

Я запихнул еще одну стопку папок в почти полную коробку с большей агрессией, чем это было необходимо, на самом деле не думая о том, что и куда шло. Я выяснил бы это, когда получил бы ключи от следующего проекта и снова начал бы процесс распаковки в импровизированном офисном помещении. А пока все это будет перенесено в мастерскую за домом ма, пока все не стало бы более конкретным и мой план не укрепился бы. Потенциальный проект дома, на который я сделал предложение, представлял собой трехкомнатный дом с двумя ванными комнатами, построенный в колониальном стиле первого периода, с арочной крышей и тремя мансардными окнами, выходящими на фасад, которые выглядели так, словно были на расстоянии одного чиха от падения. Там было много оригинальных фаск, которые при небольшой доработке можно было восстановить в их былом великолепии.

Когда я снимал книгу с полки, шорох гравия на подъездной дорожке привлек мое внимание к окну, выходящему во двор. Солнце уже клонилось к закату, небо было сверкающей смесью розового и оранжевого, когда оно опускалось среди голых верхушек деревьев и домов вдалеке. Я наклонился вперед, у меня перехватило дыхание при виде знакомой потрепанной черной "Тойоты Камри", въезжающей на подъездную дорожку.

Из всех мест и всех людей — что здесь делала Ракель?

К горлу подкатил комок, я следил глазами за машиной, которая остановилась рядом с моим джипом, который стоял напротив серебристого Range Rover, который Пенелопа оставила здесь два дня назад, когда Дуги пришлось отвезти ее домой по болезни. Со своего скрытого наблюдательного пункта в затемненном офисе я наблюдал, как она сидела там, как будто пыталась найти свои метафорические яйца, прежде чем убедила себя выйти из машины. Прошло еще пять минут, прежде чем тарахтящий двигатель, производивший чудовищное количество шума, наконец прекратился.

Дверца машины распахнулась, и по подъездной дорожке разнесся оглушительный скрип. Одна стройная нога, обутая в черные кроссовки "Док Мартенс", коснулась земли с чрезмерной осторожностью, как будто она наконец решилась выйти из машины. За ней последовала другая. Она подражала новорожденной лани в том, как выкарабкивалась наружу, дверца машины протестующе заскрипела, когда она закрыла ее одной рукой. Она вздернула подбородок, глядя на дом с таким выражением, какое могло бы быть у человека, если бы здание горело, а они оставили внутри свою собаку.

На долю секунды мне показалось, что она повернула бы назад, беспокойство запечатлелось в ее хрупкой костной структуре, как будто, если она продолжила бы свое приближение, пламя охватило бы и ее. Она раздумывала еще мгновение, прежде чем ее лицо застыло, а плечи опустились. Черпая смекалку из неизвестных мест, она зашагала по ровному гравию длинными и целеустремленными шагами. Я слушал, как ее ботинки стучали по ступенькам крыльца, как тяжелели подошвы по дереву, а потом наступила тишина, если не считать слабого шелеста голых ветвей деревьев на раннем вечернем ветру.

Война апатии и предвкушения нарушила мое равновесие, секунды тянулись, сердце ровно колотилось в груди. Отвернувшись от окна, я вернулся к книжной полке, изо всех сил пытаясь выровнять свое неглубокое дыхание, слетавшее с моих приоткрытых губ. Мой взгляд метнулся от книжной полки к входной двери, за которой, я знал, она стояла. На мгновение я подумал, что все еще был хороший шанс, что она передумала бы и ушла бы его обратно в свою машину, но тут открылась входная дверь. Я решил не изображать скрытого удивления, вместо этого напустив на себя нарочитое безразличие, когда она вошла в дом.

— Эй? — позвала она, закрывая за собой дверь. — Пенелопа? — ее голова была повернута в сторону гостиной.

Ее глаза окинули огромную пустоту помещения: стены без зеркал, отсутствие мебели. Ее плечи поникли. Мое сердце затрепетало от такой близости, от осознания того, что она была всего в десяти футах от меня. Поздний осенний ветерок, который она впустила через дверь, донес до меня ее запах, и мои носовые пазухи втянули его глубокими вдохами, которые активизировали гиппокамп моего мозга, налетев на меня шквалом воспоминаний, которые почти заставили меня пересмотреть то, как я был зол на нее.

Прочистив горло достаточно громко, чтобы привлечь ее внимание, она повернула голову в мою сторону, ее глаза расширились, когда они встретились с моими, что-то в ее лице смягчилось, когда она узнала меня. Ее теплая оценка нервировала меня тем дольше, чем дольше она смотрела. Какого черта она смотрела на меня так, будто я лучшее, что она видела за последние дни, когда она даже не потрудилась подтвердить мое текстовое сообщение? От образов того, как она садилась в ту машину, мое кровяное давление резко упало, дыхание перехватило, когда я на краткий миг подумал, не послать ли ее нахуй и убраться вон, просто потому, что я, блядь, заслуживал лучшего, чем объедки со стола, которыми она швыряла в мою сторону, когда это было ей удобно.

— Шон.

На ее языке прозвучало мое имя, и я закончил. Это было все, что потребовалось, чтобы официально утихомирить мой гнев. Один слог, три буквы и это южное произношение, и мои яйца уже подняли белый флаг капитуляции, готовые предложить перемирие.

Мы уставились друг на друга так, словно забыли, как выглядел другой, упиваясь его присутствием, пока в наших головах не забурлило что-то туманное. Я первым разорвал зрительный контакт, нуждаясь в некотором подобии самоконтроля, иначе я собирался подкрасться к ней, и тогда бы снова исчезло то, что осталось от моего достоинства и самоуважения.