Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

это не глупость, это инстинкт самосохранения. Только она еще и шлюпку с провизией прихватила, а тебя оставила на палубе с крысами. Она развернулась и пошла к своим чемоданам. — Ты куда? — похолодел Аркадий. — Туда, где мужчины решают проблемы, а не создают их. Я не подписывалась на жизнь с неудачником. Знаешь, в чем твоя проблема? У тебя истек срок годности. А я просрочку не употребляю.

Она начала демонстративно, шумно собирать свои вещи, бросая их в чемодан. Каждая брошенная вещь была как пощечина. Аркадий смотрел на нее, и его мозг, доведенный до точки кипения, лихорадочно искал выход. Он в ловушке. Один. В грязи. Без денег. И тут его осенило. Вспышка была такой яркой, такой спасительной, что он чуть не рассмеялся вслух. Решение было. Одно. Последнее. Его красный, аварийный протокол. «Да у меня и правда сердце колет! — убедил он сам себя, чувствуя, как унижение и страх смешиваются в гремучий коктейль. — Это она меня довела! Она! Это не симуляция, это справедливое возмездие! Я имею право на сочувствие!».

— Алла… — прохрипел он, хватаясь за сердце. — Воды… — Что еще за фокусы? — она обернулась. — Сердце… — он сделал судорожный вздох, закатывая глаза. Он вложил в этот стон все свое отчаяние, всю свою актерскую мощь, отточенную годами симуляции мигреней. Он сполз на диван, его тело обмякло.

Алла замерла. В ее глазах не было сочувствия. Был страх. И брезгливость. Она боялась не за него. Она боялась оказаться в одной квартире с трупом. — Эй, ты чего? — ее голос дрогнул. — Аркадий! Он не отвечал, лишь тихо, прерывисто дышал. — Черт! — выругалась она. Она выхватила телефон и, путаясь в кнопках, набрала «103».

* * *

Бригада «Скорой» состояла из двух человек: молодой девушки-врача с уставшими глазами и пожилого, циничного фельдшера с лицом, на котором была написана вся скорбь московской медицины. Они вошли, и фельдшер, окинув взглядом хаос, гору мусора и полуголую Аллу, понимающе хмыкнул. — Опять «актёр», — пробормотал он так тихо, что услышал только Аркадий, который лежал с закрытыми глазами. Они работали быстро. Девушка прилепила к груди Аркадия холодные присоски ЭКГ. Фельдшер надул манжету тонометра. — Давление сто восемьдесят на сто, — констатировал он без удивления. — Тахикардия. Кардиограмма без очаговых изменений. — На фоне чего? — спросила девушка, записывая что-то в планшет. — На фоне жизни, доктор. На фоне жизни, — философски ответил фельдшер. Они переглянулись. Аркадий понял: они не верят. Но им было все равно. Существовал протокол. — Острый гипертонический криз на фоне стресса, — объявила девушка официальным тоном для Аллы. — Нужна госпитализация для наблюдения.

Его погрузили на носилки. Уже на лестничной площадке Аркадий «пришел в себя». — Дочка… — прошептал он, хватая девушку-врача за рукав. — Мне нужно позвонить дочери…

В приемном покое городской больницы, пропахшем хлоркой и страданием, пока его оформляли, он добился своего. Медсестра, сжалившись, дала ему свой телефон. Пальцы дрожали, но не от слабости, а от возбуждения. Он набирал номер Василисы. Это был его главный ход.

— Да, пап? — голос дочери был сонным и недовольным. — Васенька… дочка… — выдохнул Аркадий, вкладывая в свой голос всю боль мира. — Это папа… — Что случилось? Ты почему с чужого номера? — Я в больнице… — он сделал паузу. — Сердце… инфаркт… Врач сказал… от горя. — Что?! Какой инфаркт?! Папа! — Твоя мать… — он перешел на трагический шепот. — Она меня добила… Она была с мужиком... на джипе... смеялась... а я... я просто хотел вернуть ее... я не выдержал…

— Я сейчас приеду! Где ты?! — кричала в трубку перепуганная Василиса. — Не надо, дочка… Не приезжай… Просто… просто скажи ей… Скажи, что я ее простил… Это был гениальный ход. Контрольный выстрел.

Аркадий нажал отбой. Отдал телефон медсестре, поблагодарив ее слабым кивком. Его уложили на жесткую кушетку в общем коридоре. Вокруг стонали больные, сновали врачи. Но Аркадий ничего этого не замечал. Он закрыл глаза. На его губах застыла слабая, но торжествующая улыбка. Он не просто нажал на красную кнопку. Он активировал заложенный в ее программный код «аварийный протокол 1.0: Материнская вина». Он был создателем этой программы, он знал ее безотказность. Теперь система должна была отменить все текущие операции и направить все ресурсы на устранение сбоя в «объекте Аркадий». Он лежал и ждал сигнала обратной связи. Он знал — сигнал будет.

Глава 27. Эмоциональный шантаж

Чертеж был честен.

Синяя, пахнущая аммиаком и логикой калька, разложенная на огромном деревянном столе Вячеслава, не пыталась казаться чем-то другим. Линии, цифры, выноски, спецификации материалов — в этом был абсолютный, математически выверенный порядок, который успокаивал мой измученный человеческими эмоциями мозг.

Здесь, в его недостроенном доме, который был скорее штабом, чем гнездом, всё было подчинено функции. Бетонные стены не были прикрыты обоями в цветочек, они были просто стенами. Огромные окна не были задрапированы тюлем, они были просто источником света. Это пространство не пыталось казаться уютным. Оно было надежным.

Я стояла в гостиной, залитой холодным, серым светом ноябрьского утра, и чувствовала, как моя собственная внутренняя конструкция, деформированная десятилетиями компромиссов, медленно выпрямляется. Я находилась в поле действия другой гравитации. Здесь ценилась не мягкость, а прочность. Не жертвенность, а эффективность.

Вячеслав появился бесшумно, как и всегда. Не поздоровался. Просто молча поставил на стол две большие керамические кружки, из которых шел пар, и кивнул на одну из них.

— Чай. С чабрецом. — Спасибо.

Он сел за стол, снова погружаясь в свои бумаги, не нарушая моего пространства, не требуя внимания, не задавая вопросов. Его присутствие не было вторжением. Оно было фактом. Как еще одна несущая стена в этом доме. И эта молчаливая, деловая поддержка была для меня ценнее любых слов сочувствия.

Резкий, пронзительный визг телефона разорвал эту конструктивную тишину, как удар кувалды по стеклу. Я вздрогнула, едва не выронив тяжелую кружку. Звук был чужим, паническим, он принадлежал другому, оставленному за порогом миру. Телефон, стоявший на зарядке у дальней стены, продолжал надрываться. Номер был незнакомый. Я медленно подошла, взяла аппарат в руку, словно это было не средство связи, а детонатор.

— Слушаю. — Мама?! Это я! Ты где?! — голос Василисы на том конце был не просто взволнованным. Он был на пике истерики, срываясь на визг, полный слез и тщательно срежиссированного ужаса. — С папой… папа в больнице!

Внутри меня что-то оборвалось. Не от любви или страха за Аркадия. А от того, что щупальца прошлого, которые я, как мне казалось,