Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

Он тихо, мерзко хихикнул.

— Слушай, ты не представляешь! Прибежала! Как миленькая! С бульоном! Я же говорил, она без меня — ноль! Этот ее «бунт» — просто бабские капризы, климакс. Стоило только нажать на нужную кнопку — и всё, система перезагрузилась… Да, и дочка тут, рыдает, помогает… План такой: сейчас я ее на жалость возьму, пусть пару дней поухаживает, отмоет меня, откормит. А потом начну давить, чтобы квартиру на меня переписала или хоть денег дала, а то эта Алла, сука, всю кровь выпила… Да, разведу эту дуру, как котенка. Она же без меня ничто, куда она денется…

Я стояла, глядя на плакат. На нарисованное сердце с черной зоной некроза. Я не вздрагивала. Я не плакала. Я не дышала. Время остановилось. Звуки больничного коридора — шарканье тапочек, покашливание, далекий звонок телефона — исчезли. Внутри меня, там, где раньше был сложный, запутанный узел из любви, привычки, долга и вины, что-то с щелчком оборвалось. Это не была боль. Боль — это когда рвется живое. Это было… облегчение. Холодное, стерильное, абсолютное. Как будто хирург наконец-то ампутировал гангренозную конечность, которая годами отравляла весь организм. Жалость. Вот что это было. Последний, самый живучий, самый ядовитый микроб в моей крови. Он умер. Не в агонии. Он просто испарился, аннигилировал, не оставив после себя даже пепла. Я смотрела на схему сердца на плакате, но видела не его. Я видела схему своей жизни. И я видела, где именно был дефект. Критическая ошибка проектирования. Я была спроектирована так, чтобы спасать. Но я никогда не закладывала в проект возможность того, что спасаемый не тонет, а просто держит меня за горло под водой, чтобы самому удобнее было дышать.

Я медленно, как автомат, отлепилась от стены. Развернулась. Пошла обратно к палате. Мои шаги были бесшумными. Каблуки не стучали. Я плыла по линолеуму, как призрак. Призрак той женщины, которой я была еще пять минут назад.

Я вошла без стука. Аркадий, услышав шаги, торопливо сунул телефон под подушку и снова принял позу умирающего лебедя. — Зоенька… это ты? Врача нашла?.. Я молча подошла к его тумбочке. Он смотрел на меня из-под полуопущенных ресниц, ожидая, что я сейчас начну суетиться, рассказывать, что сказал врач, мерить ему давление. Я взяла термос. Свой термос с бульоном. Он был еще теплым. — Знаешь, Аркадий, — сказала я тихо. Мой голос звучал глухо, как из-под земли. — У хорошего актера не должно быть слышно суфлера. А у тебя весь заговор трещит по швам. Очень низкое качество постановки. Брак. Я повернулась, подошла к окну. Там, на подоконнике, в глиняном горшке, умирало какое-то казенное растение — скорее всего, герань. Земля в горшке была сухой и потрескавшейся. Я открутила крышку термоса. Золотистая, ароматная жидкость, в которой было мое время, мое старание, остатки моего чувства долга, полилась в сухую землю. Бульон впитывался мгновенно, не оставляя следа. — Полив окончен, — сказала я, глядя на то, как исчезает последняя капля. — Ресурс исчерпан. Я закрутила пустой термос, поставила его обратно на тумбочку. — Что… что ты делаешь? — прошептал Аркадий. В его голосе впервые за все время прозвучал не фальшивый, а настоящий, животный страх. Он понял, что его раскусили. — Провожу утилизацию неликвидных активов, — ответила я, не глядя на него. Я развернулась и пошла к двери.

В этот самый момент в коридоре показалась Василиса, несущая графин с водой. Увидев, что я направляюсь к выходу, она ускорила шаг и преградила мне дорогу. — Мама, ты куда?! Ты не можешь уйти! Ему плохо! Она поставила графин на пол и схватила меня за руку. Хватка была крепкой, отчаянной. — Ты его не бросишь! Я не позволю! Я медленно опустила взгляд на ее руку, вцепившуюся в мое пальто. — Убери руку, Василиса, — сказала я. Не громко. Но с такой ледяной нотой, что она вздрогнула и инстинктивно разжала пальцы. — Но папа… — Твой отец, — я посмотрела ей прямо в глаза, — не при смерти. Он просто банкрот. Моральный и финансовый. И он пытается сделать тебя соучастницей в своей последней афере, чтобы снова подключиться к моему ресурсу. — Это неправда! — закричала она, но в ее голосе уже не было уверенности, только паника. — Он любит тебя! Он страдает! — Он любит комфорт. А страдает от того, что его лишили бесплатного обслуживания. И ты, — я сделала шаг к ней, заставляя ее попятиться, — ты боишься не за его жизнь. Ты боишься за свой кошелек. За свою учебу. За свою будущую ипотеку. Ты пришла сюда не спасать отца. Ты пришла спасать свой уровень жизни. Ее лицо побледнело. Она смотрела на меня, как на чудовище, которое вдруг заговорило на человеческом языке, вскрывая ее самые постыдные мысли. — Это больше не мои проблемы, — закончила я, обходя ее, как обходят препятствие на дороге. — Ищи другие источники финансирования. Или иди работать. — Я тебя ненавижу! — донеслось мне в спину. Я не обернулась. Я шла по коридору, и каждый мой шаг был ударом молотка, забивающего последний гвоздь в крышку гроба моего прошлого. Навстречу мне шла медсестра с каталкой. — Девушка, вы к кому? — спросила она. — Я? — я остановилась на секунду. — Я здесь ни к кому. Ошиблась этажом.

Я вышла на улицу, под холодный, моросящий дождь. Остановилась. Подняла лицо к серому, безразличному небу. Капли стекали по щекам, смешиваясь с тем, что могло бы стать слезами, но уже никогда ими не станет. Ошибка в расчетах. Вероятность симуляции — сто процентов. Объект признан неремонтопригодным. Рекомендация: полная утилизация.

Глава 29. Прививка от жалости

Жалость — самый токсичный из активов. Она не приносит прибыли, но требует колоссальных инвестиций времени и самоуважения, высасывая из тебя жизненные соки под видом добродетели. Она обесценивает твой труд, твое достоинство, твое право на собственную жизнь, маскируясь под «женскую мудрость» и «христианское всепрощение». Двадцать пять лет я была главным инвестором в убыточное предприятие жалости к Аркадию, и дивиденды получала только в виде новых долговых обязательств.

Я шла по длинному, гулкому коридору кардиологического отделения, и каждый мой шаг отдавался в голове четким, ясным пониманием: то, что я только что сделала, было не актом жестокости. Это была плановая процедура утилизации. Я вылила в горшок с умирающей геранью не просто куриный бульон. Я вылила туда последнюю каплю яда, который отравлял мою систему изнутри. Баланс сведен. Предприятие «Спасение Аркадия» официально ликвидировано по