Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

сюда не только чаю попить и спрятать от мужа. Нам нужно поговорить. Серьезно. Без этих танцев с бубнами и полунамеков. В моем голосе прозвучали металлические нотки, которые я использовал, когда разносил прораба за кривой короб. — Я слишком стар для драм, Зоя. Мне пятьдесят четыре года. У меня бизнес, стройка, язва желудка и аллергия на идиотов. Я не хочу играть в «догони меня». Я не хочу быть «жилеткой», в которую ты плачешься после встреч с бывшим. Я не хочу быть «другом», который возит тебя по городу, спасая от сталкера, пока ты решаешь свои внутренние проблемы.

Она напряглась. — Что ты хочешь сказать? — Я хочу сказать, что ситуация, которую мы видели сегодня во дворе, не может быть нормой. Это аварийное состояние. И оно будет повторяться. Он не отстанет. Он паразит, который потерял кормушку. Он голоден. Он будет давить на жалость, на вину, на прошлое, на дочь. И пока ты одна — ты уязвима. Ты привыкла терпеть. Привыкла «понимать». — Я справлюсь, — сказала она, вскидывая подбородок. — Ты сильная, — согласился я. — Но даже самой сильной стене нужен фундамент. И крыша. И смежник, который прикроет спину.

Я встал, подошел к окну. За стеклом была черная стена леса. — Я предлагаю тебе не просто убежище на ночь. Я предлагаю тебе партнерство. Полноценное. В бизнесе и в жизни. Я хочу, чтобы ты была со мной. Не как гостья. Как хозяйка. Я почувствовал, как она замерла. — Но… — начала она. — Но, — я обернулся и посмотрел на нее в упор, — у меня есть условие. — Какое условие? — Ты должна закрыть дверь в прошлое. Наглухо. Заварить сваркой. Никаких «мне его жалко», никаких «он же отец моей дочери», никаких «мы столько лет прожили». Мой голос стал жестким, почти жестоким. — Если ты входишь в мою жизнь — ты входишь целиком. Без прицепа в виде этого клоуна. Я не буду третьим лишним в твоем браке с чувством вины. Я не буду смотреть, как ты тайком переводишь ему деньги или бегаешь носить супчики, потому что он «пропадет». Я сделал шаг к ней. — Я строю будущее, Зоя. А не реставрирую руины. Если ты хочешь быть со мной — ты должна выбрать. Прямо сейчас. В своей голове. Либо ты уважаешь себя и нас, либо идешь спасать того, кто тебя предал. И тогда я умываю руки. Я отвезу тебя обратно, дам денег на первое время, но больше мы не увидимся. Я не буду участвовать в самоуничтожении качественного человека.

В комнате повисла тишина. Тяжелая, плотная, как бетон. Я видел, как она смотрит на меня — в ее глазах была смесь шока, усталости и… понимания. Она не испугалась. Она анализировала. — Это жестко, Слава, — сказала она тихо. — Бетон тоже жесткий, — ответил я. — Зато на нем дома стоят и не падают. А на песке жалости ничего не построишь.

Я подошел к ней, протянул руку. Ладонью вверх. — Идем. Тебе надо поспать. Утро вечера мудренее. Ответ дашь завтра. Но помни: компромиссов не будет.

Я отвел ее в гостевую комнату. Аскетичная, как и весь дом: кровать, тумбочка, окно во всю стену. — Дверь, — сказал я, показывая на простой внутренний замок. — Если нужно. Она кивнула. Я закрыл за ней дверь. И не стал прислушиваться, повернет ли она защелку. Это ее решение. Ее зона ответственности.

Я вернулся в гостиную, сел в кресло. Огонь в камине догорал, превращаясь в груду тлеющих углей. Я сделал свой ход. Выложил на стол свой проект, свой чертеж. Теперь ее очередь — провести экспертизу и принять решение. Я не знал, что она выберет. Но я знал одно: если она выберет прошлое, если ее конструкция не выдержит этого последнего испытания на разрыв, я уйду. Потому что нет ничего бессмысленнее, чем пытаться строить новый дом на гнилом фундаменте. Бетон должен набрать прочность. Иначе любое новое строительство бессмысленно.

Глава 26. Скорая помощь (Аркадий)

от лица Аркадия

Боль была первой.

Она пришла раньше мыслей, раньше осознания себя в пространстве. Тупая, вязкая, она гнездилась в пояснице, где жесткий кожаный валик дизайнерского дивана всю ночь исполнял роль пыточного инструмента. Еще болела шея — заклинившая, отказывающаяся поворачиваться отдельно от всего туловища. Это была не просто боль. Это было фантомное эхо утраченного комфорта. Спина болела, потому что под ней не было ортопедического матраса, который Зоя выбирала по таблицам жесткости. Шея болела, потому что голова лежала не на удобной подушке, а на скомканной куртке. Во рту было сухо и шершаво, потому что рядом с кроватью больше не стоял стакан воды, который она всегда оставляла на ночь. Каждый нервный импульс, каждая ноющая мышца кричала ему об одном: система жизнеобеспечения отключена.

Аркадий с кряхтением сполз на пол. Липкий, холодный. Вчера здесь пролили вино. Он оглядел свою квартиру, и его пронзило чувство, похожее на страх. Это был не его дом. Это было логово, захваченное чужим, враждебным племенем. Повсюду валялись вещи Аллы — туфли, сумочки, глянцевые журналы. На столе громоздились коробки из-под доставок, как башни разрушенного города. В раковине высился Эверест из грязной посуды.

Вся отлаженная, работающая как часы система, которую он не замечал, рухнула. И он, генеральный директор своего собственного уюта, оказался погребен под ее обломками.

— Аркаша, я есть хочу!

Голос Аллы, капризный и сонный, донесся из-под вороха его же курток, которыми она укрывалась. Она высунула взлохмаченную блондинистую голову. — Закажи сырники из «Кофемании», а? И два больших латте на кокосовом.

Она говорила так, будто он не рассказывал ей вчера, заикаясь от ярости, как его унизила бывшая. Будто в его кармане не выла от голода последняя тысяча. — Может, что-то попроще? — прохрипел Аркадий, чувствуя, как внутри сжимается ледяной комок паники. — Денег… сейчас не густо.

Алла села. Мгновенно проснулась. Ее глаза, похожие на глаза сытой кошки, сузились. — В смысле? — В прямом, — огрызнулся он. — На мели я. До аванса. — Так я и знала, — она рассмеялась. Короткий, злой смешок. — Банкрот. А столько пыли в глаза пускал. «Руководитель», «статус», «я все решу». А на деле — не можешь даже завтрак своей женщине обеспечить. Она встала с дивана, шелковый халатик распахнулся, но сейчас это не возбуждало, а раздражало. — Знаешь что, Аркаш? — она подошла к нему, глядя сверху вниз. — В чем-то твоя бывшая была права. Бежать с тонущего корабля —