Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

мысль, сухая, как выдержка из технического регламента, была единственным, что удерживало меня в вертикальном положении. Я стояла посреди длинного, тускло освещенного коридора кардиологического отделения. Воздух, густой и неподвижный, пах хлоркой, вареной капустой и той специфической, кисловатой нотой несвежего белья, которая бывает только в казенных учреждениях. Раньше этот запах вызвал бы у меня приступ паники, желание бежать, спасать, суетиться. Сейчас я воспринимала его как данность. Как неизбежный производственный дефект системы, которую никто не собирается чинить.

Я сделала глубокий вдох, но вместо кислорода легкие наполнились запахом чужой боли. Это было единственное, что пробивало мою новую броню. Я не боялась за Аркадия. Я боялась за себя — за ту старую, рефлекторно-заботливую Зою, которая могла проснуться в любую секунду, отбросить протокол и кинуться реанимировать то, что давно умерло и начало разлагаться.

— Держать строй, — прошептала я, как мантру. — Ты не жена. Ты — инспектор ОТК на аварийном объекте.

На тумбочке в моей руке стоял термос. В нем был куриный бульон. Прозрачный, золотистый, сваренный по всем правилам диетологии. Я приготовила его сегодня утром, в доме Вячеслава, на его идеальной, сияющей чистотой кухне. Это было иррациональное действие, рудимент прошлой жизни, от которого я не смогла избавиться. Словно последняя, формальная дань обанкротившемуся предприятию. Не акт любви. Акт о списании.

Я толкнула тяжелую дверь с облупившейся краской и табличкой «Палата 6». Спектакль был в самом разгаре, и, судя по всему, меня ждали.

На скрипучей больничной койке, под казенным одеялом в ромбик, возлежал Аркадий. Он был обложен подушками так, словно был не пациентом кардиологии, а египетским фараоном, готовящимся к путешествию в загробный мир. К его руке была подключена капельница — прозрачный пакетик с физраствором, который, впрочем, придавал всей мизансцене необходимый драматизм. Глаза его были страдальчески прикрыты, на лбу выступила искусно изображенная испарина, а грудь вздымалась так, словно каждый вздох давался ему с боем.

На стуле у кровати, как скорбящий ангел, сидела Василиса. Увидев меня, она вскочила, и ее лицо, опухшее от слез, исказилось укором. — Ну наконец-то! — прошипела она, бросаясь ко мне. — Он тебя звал! Всю ночь! Он бредил, повторял твое имя!

Из-под подушек раздался слабый, но полный трагизма стон. — Зоенька… Ты пришла… Я знал… я верил…

Аркадий медленно, с видимым усилием, повернул голову. Его взгляд, полный вселенской скорби, был устремлен на меня. Он попытался протянуть руку, но она бессильно упала на одеяло. Дешевая, предсказуемая, но от этого не менее отвратительная игра.

Я прошла в палату, не обращая внимания на ядовитое шипение дочери. Спокойно, с деловитым стуком, поставила термос на металлическую тумбочку. — Здравствуй, Аркадий, — мой голос прозвучал в тишине палаты ровно и чужеродно, как сводка погоды во время трансляции оперы. — Как самочувствие? Какое давление показывали приборы при поступлении? Систолическое и диастолическое.

Василиса замерла с открытым ртом. Аркадий, кажется, на секунду забыл, что должен умирать, и моргнул. Они ждали слез, объятий, причитаний «Что же ты наделал!». Они не были готовы к техническому опросу.

— Какое… давление… — прохрипел Аркадий, снова входя в роль. — Разве это важно… когда душа… болит… — Важно, — отрезала я. — Душа — это категория метафизическая, ее к кардиограмме не приложишь. А цифры — это факт. Так какое давление? Какой пульс? Была ли аритмия? Врач уже дал заключение по ЭКГ? Я хочу видеть распечатку.

— Я… я не помню… — Аркадий растерянно посмотрел на дочь, ища поддержки. — Голова кружится… все как в тумане… — Мама, что ты за вопросы задаешь?! — взорвалась Василиса. — Ему плохо! Он умирает! А ты как следователь на допросе! Где твое сердце?! — Мое сердце, Василиса, на месте. Оно работает стабильно, без перебоев, в отличие от некоторых. И именно поэтому я хочу понять, что здесь происходит — реальное аварийное состояние или имитация с целью недобросовестной конкуренции за ресурсы. — Ты… ты ужасна! — прошептала дочь, и в ее глазах блеснули свежие слезы.

Я проигнорировала ее. Я смотрела на Аркадия, на его закрытые глаза, на то, как мелко подрагивают его ресницы. Он играл. Он ждал. Он ждал, что я сломаюсь, что во мне проснется «мудрая женщина» и начнет его утешать, спасать, брать на себя ответственность за его «кризис».

Нужно было менять тактику. Разобрать эту конструкцию, чтобы увидеть, что внутри. Я огляделась. Мой взгляд упал на пустой графин, сиротливо стоящий на тумбочке рядом с термосом.

— Больному нужно пить, — сказала я, поворачиваясь к Василисе. Голос мой был спокоен и не допускал возражений. — Дегидратация при кардиологических проблемах опасна. В конце коридора стоит кулер. Принеси воды. — Но… я не хочу оставлять его одного! — Я побуду здесь. А ты иди. Это необходимо.

Она хотела было возразить, но мой тон был тоном начальника цеха, отдающего распоряжение, которое не обсуждается. Она надула губы, но взяла графин и, метнув в меня полный ненависти взгляд, вышла из палаты. Тишина. Теперь он остался со мной один на один. — Зоенька… — начал он снова, с новой силой вживаясь в образ. — Не слушай ее… Она молодая, глупая… Главное, что ты здесь… Я все понял… Я был таким идиотом… Эта Алла… это ошибка… наваждение… Только ты…

Он говорил, а я думала: «Он ждет, что я сейчас сяду рядом. Начну его утешать. Ему нужен зритель». Нужно было лишить его зрителя. — Я сейчас, — сказала я, прерывая его. — Попробую найти лечащего врача. Нужно обсудить динамику.

Я вышла из палаты, прикрыв за собой дверь, но не до конца, оставив крошечную щель. В коридоре было пусто. Василиса с графином скрылась за поворотом. Я не пошла искать мифического врача. Я сделала пять шагов в сторону и прислонилась к стене, к информационному стенду с заголовком «Профилактика инфаркта миокарда». Делая вид, что с огромным интересом изучаю симптомы и факторы риска, я замерла. Я не подслушивала. Я проводила следственный эксперимент.

Тишина в палате длилась недолго. Ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы убедиться, что его не слушают. Послышался шорох. Потом скрип кровати. А потом — голос. Голос Аркадия. Но это был не тот слабый, умирающий хрип, который я слышала секунду назад. Это был его обычный, бодрый, самодовольный баритон.

— Сань, привет! — говорил он в трубку, понизив голос, но в больничной тишине я слышала каждое слово. — Да не ори, я из больнички…

Пауза. Он слушал, что ему отвечают.

— Да какой инфаркт, ты что! Успокойся! Гипертонический криз, давление скакнуло. Но я разыграл все как по нотам! Лежу тут под капельницей, как герой-любовник, умирающий