Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! - Магисса

почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, последний узелок, который я по ошибке принимала за любовь, а он оказался узлом вины, развязался и исчез. Прививка подействовала. Иммунитет выработан.

Я достала телефон. Экран ярко светился на солнце. Я не стала ничего удалять, ничего блокировать. Я просто нашла в контактах нужный номер. «Вячеслав». Палец не дрогнул. Он уверенно нажал на кнопку вызова. Короткий гудок. Он снял трубку мгновенно, словно ждал.

— Да, — его голос был ровным, спокойным, без лишних вопросов. Я сделала еще один вдох. И ответила, глядя в это холодное, чистое, безжалостное и прекрасное небо. — Я освободилась. Насовсем.

Глава 30. Крысы бегут (Аркадий)

от лица Аркадия

— Вы не пациент, Аркадий Петрович, вы — затор в системе распределения бюджетных коек. И, честно говоря, довольно посредственный актер для таких серьезных декораций.

Эти слова дежурного врача, сухопарого мужчины с лицом цвета казенного обмылка, ударили меня сильнее, чем мой воображаемый инфаркт. Я попытался было поглубже втиснуться в подушку, выкатить глаза и издать тот самый сдавленный, предсмертный хрип, который вчера так эффектно заставил Василису рыдать, но этот коновал даже не поднял взгляда от своего планшета. В его мире не было места для тонких душевных терзаний, только для сухих цифр и заполненных бланков.

— Давление сто сорок на девяносто, — продолжал он монотонно, словно зачитывал приговор. — Для вашего возраста и, скажем прямо, весьма расслабленного образа жизни — показатель почти спортивный. Кардиограмма чистая, как совесть младенца, если допустить, что у вас вообще есть что-то общее с младенцами, кроме капризов. Санитарка уже упаковала ваши вещи в пакет. Ваша дочь оставила его на посту еще два часа назад, сославшись на «неотложный зачет по социологии». Выписывайтесь. В коридоре очередь из тех, чье сердце действительно решило выйти из чата, а не просто требует дефицитного внимания.

Я почувствовал, как по щекам разливается густой, унизительный жар. Это был крах. Тотальное фиаско. Я рассчитывал минимум на неделю в этом стерильном коконе, на белые простыни, на капельницы, создающие вокруг меня ореол мученика, и, самое главное — я рассчитывал на Зою. Я был абсолютно, непоколебимо уверен, что мой вчерашний перформанс в больничном коридоре, мои босые ступни на холодном линолеуме и это финальное, театрально-благородное «прощаю» прошили её хваленую защиту. Она должна была вернуться. Ночью, на рассвете, со слезами раскаяния, с этим своим чертовым домашним бульоном в термосе, с готовностью признать, что вся её «независимость» была лишь временным сбоем в программе обслуживания великого меня.

Но тумбочка была пуста. Термос исчез вместе с его владелицей, оставив после себя лишь едва уловимый аромат курицы и ледяное, как арктический ветер, осознание: Зоя не просто ушла. Она меня вычеркнула. Она посмотрела на мою «смерть», пожала плечами и решила, что этот страховой случай её больше не касается.

— Где мои вещи? — буркнул я, с трудом сбрасывая ноги с высокой кровати. Ступни коснулись пола, и я невольно поморщился. — У меня вообще-то всё еще колет в левом боку. Вы не имеете права вышвыривать человека в таком состоянии на мороз!

— Имею право не поощрять социальное паразитирование в стенах государственного учреждения, — врач наконец посмотрел мне прямо в глаза. В этом взгляде не было ни капли сострадания, только бесконечная скука профессионала, ежедневно видящего тонны человеческой лжи. — Идите домой, Аркадий Петрович. Купите в аптеке валерьянку и попробуйте найти работу, которая не требует таких энергозатратных постановок. Это, знаете ли, полезно для сосудов.

Я выходил из больницы, сжимая в руке позорный пластиковый пакет, сквозь который предательски просвечивали мои помятые брюки и растянутые спортивные штаны. Василиса не брала трубку. «Папа, я на лекции, набери вечером», — пришла короткая, сухая смс. Я ощутил острый, как заноза, укол обиды. Я ведь вкладывал в эту девочку всё: лучшие гаджеты, оплаченные курсы, бесконечную терпимость к её хотелкам. И вот результат: в самый тяжелый час моего бытия моё «сокровище» предпочло основы социологии умирающему отцу.

«В этом мире больше не осталось сострадания, — думал я, стоя на крыльце под колючим, пронизывающим ноябрьским ветром. — Сначала Зоя со своей хваленой "эффективностью", теперь дочь. Они смотрят на мужчину как на вышедшую из строя кофеварку: пока варит — ценят, как только засорился фильтр — несут на помойку. Где та пресловутая женская мудрость? Где жертвенность, на которой веками держалась цивилизация?»

Я попытался вызвать такси. Экран смартфона мигнул красным: «Ошибка оплаты. Недостаточно средств на карте». Я замер, не веря своим глазам. Этого просто не могло быть. На кредитке «Мир» должен был оставаться лимит, я специально его берег. Лихорадочно зашел в банковское приложение и похолодел. Списания шли одно за другим, как залпы расстрельной команды: «Яндекс. Еда», «Цветы. рф», «Золотое яблоко», снова «Еда»… Алла. Пока я лежал в «реанимации», моя «женщина-праздник» продолжала кутить за мой счет, словно завтра никогда не наступит.

Впервые за двадцать пять лет мне пришлось войти в метро. Мой «Опель» остался стоять во дворе дома Аллы — я бросил его там вчера в похмельном угаре, когда понял, что не могу сесть за руль из-за трясущихся рук. Ехать туда сейчас, без копейки в кармане и с лицом человека, только что выбравшегося из-под завалов, я просто не решился. Ключи, скорее всего, остались в её квартире, а подниматься туда и выслушивать новые претензии… нет, на это у меня не было сил.

Мир без Зои оказался внезапно шумным, вонючим и агрессивно тесным. Толпа в переходе не расступалась перед моим «статусом руководителя направления». Меня толкали плечами, обдавали запахом дешевого табака и мокрой собачьей шерсти. Я чувствовал себя разгерметизированным. Раньше Зоя была моим скафандром. Она создавала вокруг меня буферную зону комфорта, она следила, чтобы мой мир пах накрахмаленным хлопком и свежим кофе. Теперь я был гол. Любой случайный прохожий в пуховике казался мне агрессивным захватчиком моего личного пространства.

В вагоне я вцепился в поручень и смотрел на свое отражение в темном стекле туннеля. Из зеркала на меня глядел немолодой, обрюзгший мужик с испуганными глазами.

«Это временно, — шептал я себе, переминаясь с ноги на ногу. — Сейчас я приеду домой. Там Алла. Она хоть и взбалмошная, но она меня ждет. Она видела, как меня увозила скорая. Она должна была испугаться. Она сварит хоть что-то горячее. Она пожалеет. Мы придумаем план. Я подам на раздел имущества, я заберу у Зои половину этого её нового оборудования. Она еще попляшет на своих швейных машинках».

Я вышел на своей станции и почти бежал до