Нарисованные друг для друга - Джулиана Смит

Сейчас я нахожусь в идеальной середине между этими двумя крайностями, и это приятно, но следы обоих этапов остались. Мои ноги местами мускулистые, и когда я встаю на цыпочки, чтобы поставить книги на верхнюю полку в Nook and Cranny, Ленни постоянно говорит, что завидует моим подтянутым икрам. Но вот бедра у меня мягкие — прямо как подушка для ноутбука. На них есть тонкие белые линии, похожие на следы молнии на стволе дерева. И меня это вполне устраивает. Я прекрасно к себе отношусь.

Но проблема в том, что при такой неидеальной пропорции одежда никогда не сидит как надо. Слишком тесно на попе, но слишком свободно на талии. Длина лифа слишком большая, а штанина слишком короткая. Поэтому все свои джинсы я укорачивала в ателье.

В общем, суть в том, что когда я надела костюм Кристины Даэ, я была искренне потрясена: он оказался идеальным. Талия, как влитая, а от бедер вниз юбка красиво расширяется, а на руках готические, слегка зловещие драпировки, в точности как у девушки, которую мы видели на сцене пару недель назад. Волосы у меня уже и так были как у нее, даже трогать не пришлось.

Ленни зашла в квартиру ровно в тот момент, когда я рассматривала себя в высоком зеркале в коридоре, и заявила, что, цитирую, «твои сиськи выглядят так, будто их аккуратно поставили на полочку».

Я восприняла это как высшую похвалу.

Флетчеру, разумеется, я такое повторять не собираюсь, поэтому ограничиваюсь сухим.

— Сидит идеально.

— Ну… я рад? — он сморщивает нос в недоумении, и я украдкой разглядываю его самого.

Джинсы, белая футболка и бордовая рубашка на пуговицах, не застегнутая. В маленьком кармане рубашки торчит механический карандаш и в этом есть что-то очаровательно милое. Будто он всегда готов что-то записать. На нем снова очки, и каждый раз, когда он наклоняется к гирлянде из шариков, они сползают, и ему приходится поднимать их обратно, забавно морща нос.

Он тянется через меня, чтобы вставить свой шарик в пластиковую основу, и этот наклон невольно привлекает мое внимание к его пряжке ремня. Спорим, ему никогда не приходилось укорачивать одежду в ателье. Специально шьют под него. Будто какой-то дизайнер на Сицилии подумал: «Ага, вот как должен выглядеть высокий худощавый ботан, когда в четверг вечером готовит квартиру к вечеринке на Хэллоуин», — и бах, на свет появился Флетчер в своей милой одежде.

— Сколько, думаешь, еще нужно? — спрашивает он, и мне приходится в который раз оторвать взгляд от его брюк.

Гирлянда почти готова — смесь темно- и светло-оранжевых шариков с черными, а тут и там торчат белые привидения. Но по центру еще пустовато.

— Наверное, штук десять. Могу закончить сама, если тебе надоело.

— Нет уж, я наконец-то втянулся. Давай я закончу, просто говори, куда вставлять.

Я подсказываю, наблюдая, как его пальцы ловко завязывают шарики. Иногда ему мешает кольцо на правой руке, но, в целом, он прав — у него действительно стало неплохо получаться.

— Я прочитала твою статью на днях, — говорю я, указывая на место для маленького оранжевого шарика.

— Правда?

В его голосе смешаны удивление, легкая застенчивость и, возможно, капля тревоги.

— Правда.

— И?.. Думаешь, я сошел за любителя любовных романов?

— Думаю, ты звучал даже больше, чем я.

— Ну, теперь ты просто льстишь моему эго.

— Я серьезно, — смеюсь я, когда он кидает в меня шарик, и тот прилипает к волосам от статического электричества. Я тут же использую заряд, чтобы слегка ударить его по предплечью током. Он прижимает руку к груди, изображая страдальца. — Думаю, ты справился на все сто. А твой босс доволен?

— Мне кажется, он уже даже не читает их, так что, думаю, доволен.

— Отлично. Ты на пути к тому, чтобы стать новым Николасом Спарксом.

— Давай не будем перегибать.

Я фыркаю.

— Как там дела с этим… писателем?

— Ты знаешь его имя.

— Ну да. Как дела с ним?

— Честно? Лучше, чем я думала. Он был… ну, легкий в общении. Соглашается со всеми глобальными правками, а на прошлой неделе я вставила в одну сцену кроликов на носках Эви, и он даже не заметил.

— Ты правда это сделала?

— Ага.

— Может, он просто не обратил внимания.

— Ну уж я точно не собираюсь сама напоминать, раз он одобрил. — Я беру айпад и открываю свежий эскиз, над которым работала утром. — Это следующая сцена. Здесь она выползает из подвала «Потертых нитей», руки царапают грубый камень. Я хотела сохранить ощущение тревоги, поэтому изменила формат пера — сделала его резче и затемнила тени, чтобы получилось более «жутко».

Пальцы Флетчера обводят края изображения, словно он хочет влезть внутрь и отодвинуть доски расколотой деревянной двери. У него по предплечью пробегают мурашки, будто он и вправду слышит за спиной зловещий голос женщины из «Потертых нитей», шепотом зовущий Эви по имени. Мне хочется верить, что я его тоже слышу.

— Ты такая талантливая, — он задирает очки на макушку и щурится, рассматривая детали половиц, которые я добавила в последний момент: крошечные отпечатки пальцев прежних жертв злодейки. — Я серьезно. Даже не представляю, как у тебя это получается.

— Ты представляешь. Ты ведь видел, как я это делаю.

— Да, но ты… я не знаю. Ты говорила, что сначала читаешь рукопись, а потом начинаешь рисовать, но… ты словно оживляешь все, к чему прикасаешься.

Я принимаю комплимент и прячу его в воображаемый карман, буду потом доставать и прокручивать в голове снова и снова. Буду говорить себе каждое утро перед зеркалом: Я оживляю все, к чему прикасаюсь.

Флетчер откашливается и кидает мне еще один готовый шарик. Я так погружена в его слова, что не успеваю поймать, шарик ударяется о мой нос, и на нем остается маленький след от макияжа. Мы оба фыркаем от смеха.

Закончив гирлянду, мы отходим и любуемся своим шедевром. Вышло очень даже неплохо.

— Значит, книжные клубы сработали, — Флетчер откидывается на диван, а я плюхаюсь рядом, чувствуя, как в животе неприятно сжимается что-то от следующих слов: — Получается, нам больше нет смысла встречаться раз в две недели.

Мы оба перевариваем сказанное. Это ощущается как теплая ванна, в которой вдруг стала ледяная вода, и хочется поскорее выскочить.

— Хотя, может, если перестанем встречаться, это погубит нашу креативность, — осторожно предлагает он.

Я тут же подхватываю спасительный вариант.

— Да! — мой подбородок кивает, как у безумца. — Это может перекрыть поток.

— Мы не можем этого допустить.

— Это было бы ужасно.

— Катастрофично.

— Что бы сказал Седрик Брукс?

— Наверное, слово