Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

Пауза была длиннее.

“Не знаю. Она сказала, что если ты сама захочешь, напишешь”.

Вот теперь стало совсем тихо.

Даже моя кухня перестала делать вид, что она просто кухня.

Я открыла чат с Асей.

Пальцы зависли над экраном. Что написать ребёнку, который слишком рано научился не просить, чтобы его не оставили?

“Ася, я дома. Я не ушла насовсем. Я ушла подумать и не хочу врать тебе красивыми словами. Ты можешь сердиться на меня. Можешь не отвечать. Я всё равно завтра напишу. Вера”.

Отправила.

И сразу пожалела.

Потому что взрослые сообщения детям всегда выглядят так, будто мы пытаемся спрятать растерянность за ровными строчками.

Ответ пришёл через семь минут.

“Семён отвернулся”.

Я улыбнулась, и улыбка вышла кривой.

“Передай Семёну, что он имеет право”.

Ответ:

“Я тоже”.

Я положила телефон на стол и наконец заплакала.

Не красиво.

Не как героиня любовного романа у окна, где по стеклу стекает дождь, а вдалеке играет музыка. Нет. Я сидела на кухне, рядом с фиолетовым карандашом, в платье, которое Ася называла папоопасным, и плакала так, чтобы не всхлипывать слишком громко. Соседи у меня были приличные люди, им ни к чему знать, что у женщины снизу только что не выдержала вся её самостоятельность.

Утро не принесло облегчения.

Оно принесло список дел.

И это было почти хуже.

Потому что дела заставляют жить так, будто вчера ничего не случилось. Помыть чашку. Ответить на сообщение. Купить хлеб. Проверить почту. Забыть, что где-то в большом доме на кухне осталась твоя зелёная кружка, которую строгая Инга Павловна отказалась считать временной.

Роман написал в восемь четырнадцать.

“Доброе утро. Дети проснулись. Я сказал им, что вы дома и что вы не исчезли”.

Без “как вы”.

Без “когда вернётесь”.

Без “нам нужно поговорить”.

Он учился даже на расстоянии.

Проклятый мужчина.

Я ответила:

“Спасибо. Как они?”

Долго не было ответа.

Потом:

“Тихие”.

Одно слово.

И всё.

Тихие.

В доме Ветровых тишина всегда была плохим знаком.

Не та прежняя тишина, где мебель стояла по стойке смирно, а дети боялись смеяться слишком громко. Эта новая, после меня, после нас, после всех этих попыток построить живое пространство. Тишина, в которой детский смех уже был возможен — и именно поэтому его отсутствие звучало сильнее.

Я набрала:

“Марк?”

Ответ:

“Собрался в школу раньше обычного. Не спорил. Это тревожнее спора”.

Я невольно усмехнулась сквозь сжатое горло.

“Ася?”

“Сняла рисунок с холодильника. Положила в папку”.

Вот тут я перестала улыбаться.

Тот самый рисунок.

Дом, где все неидеальные, зато вместе.

Дом, где Алиса у калитки, Роман без галстука, Марк с тетрадью, я с зелёной кружкой, Семён на крыше.

Ася сняла его с холодильника.

Не порвала.

Не выбросила.

Просто убрала.

Иногда дети умеют делать такие жесты, что взрослым остаётся только признать: никакой наш драматизм рядом не стоял.

“Поняла”, — написала я.

Хотела добавить что-то ещё.

Не смогла.

В десять позвонил Даня.

Я смотрела на его имя на экране и думала, что свободная жизнь без контрактов имеет отвратительную привычку звонить именно тогда, когда ты совершенно не готова быть свободной.

— Сокол, — сказал он вместо приветствия, — ты живая или превратилась в печальную мебель?

— Пока табуретка.

— Уже неплохо. Табуретки устойчивые.

— Не все.

— Что случилось?

Я молчала.

Даня тоже помолчал, но недолго. Он не был человеком, который давит тишиной. У него тишина была как плед на плечи: хочешь — говори, хочешь — сиди.

— Ты ушла? — спросил он.

— Да.

— Из-за него?

— Из-за себя.

— Хороший ответ. Ненавижу хорошие ответы, когда людям плохо.

— Мне не плохо.

— Сокол, я тебя знаю.

— Вот именно, зачем спрашиваешь?

Он вздохнул.

— Приехать?

— Нет.

— Привезти булочки?

— Нет.

— Приехать без булочек?

— Даня.

— Понял. Не приезжать, но быть на связи.

— Спасибо.

— Он звонил?

— Писал.

— Приедет?

Я посмотрела на чашку с трещиной.

— Не знаю.

— А ты хочешь?

Вот вопрос.

Простой, как табуретка.

И такой же неудобный, если на него сесть не вовремя.

— Я хочу, чтобы он понял, — сказала я.

— Что?

— Что любовь нельзя организовать. Нельзя защитить чувствами детей так, будто это проект. Нельзя сказать “я выбрал тебя” в комнате, где всем выгодно, чтобы он это сказал.

— А если он поймёт?

— Тогда я буду думать дальше.

— Строгая стала.

— Я всегда была.

— Нет. Раньше ты строгая была только к себе, а к остальным — добрая с юмором. Сейчас, кажется, учишься распределять справедливее.

— Даня, ты иногда говоришь слишком умно для человека с булочками.

— Булочки развивают философию.

После звонка я долго ходила по квартире.

Пыталась убрать.

Пыталась не смотреть на телефон.

Пыталась не представлять дом Ветровых.

Разумеется, представляла.

Кухню без моего голоса.

Марк, который за завтраком молчит так громко, что даже Роман слышит.

Ася, которая не рисует.

Инга Павловна, которая ставит мою зелёную кружку на место не потому, что я там, а потому, что порядок теперь почему-то требует моего отсутствующего присутствия.

И Роман.

Самый трудный.

Роман, который не может спрятаться в кабинет, потому что теперь дети знают: кабинет — не крепость, а способ избежать разговора.

Днём пришло сообщение от Инги Павловны.

Это само по себе было событием. Инга Павловна не писала просто так. Её сообщения были короткими, как распоряжения судьбы.

“Вера Соколова, ваша кружка на месте”.

Я уставилась на экран.

Потом ответила:

“Спасибо. Она ведёт себя прилично?”

“Лучше некоторых взрослых”.

Я почти рассмеялась.

Потом пришло ещё одно сообщение.

“Дом сегодня слишком аккуратный”.

Вот это уже было не про кружку.

Я набрала:

“Как дети?”

Ответ:

“Марк убрал тетрадь в ящик. Ася отказалась от карандашей”.

Я села на край дивана.

Тетрадь Марка.

Карандаши Аси.

Это было хуже беспорядка.

Это была капитуляция детских способов держаться.

“Роман?” — написала я.

Инга Павловна ответила не сразу.

“Пытается не мешать. Получается неровно”.

Я представила, как она формулировала это сообщение. Наверняка удаляла пару лишних слов. Наверняка хотела написать что-то более строгое. Может быть: “Роман Андреевич снова думает, что молчание является заботой”. Или: “Роман Андреевич сегодня понял, что порядок не имеет отношения к спасению семьи”. Но оставила сдержанное “неровно”.

Вечером Роман приехал.

Я узнала его машину по свету фар в окне ещё до звонка.

И почему-то не удивилась.

Не обрадовалась.

Не испугалась.