Когда вечность была нашей - Шайлин Ганди

— Вот так. — Я застёгиваю замок с самой невинной миной и отстраняюсь.

Его веки опущены наполовину.

— Ах ты чертовка. Ты же знаешь, что ты злая, да?

— Нет, — отвечаю я. — Этоты злой. Вся эта затея с воздержанием твоя идея.

— Правда?

Я упираюсь ладонями в его плечи. Он на грани того, чтобы сдаться — я вижу это по приоткрытым губам и жидкому блеску в глазах.

Но его самоконтроль оказывается непробиваемым: он вздыхает и берёт меня за подбородок.

— Думаю, сопротивляться тебе это вообще самое сложное, что мне когда-либо приходилось делать.

На миг я подумываю взмолиться, но червячок сомнения шевелится где-то в глубине. Без его чертёжного стола, который обычно его отвлекает, эта неделя опьяняла не меньше, чем самая первая. Может, даже больше, ведь теперь мне не нужно гадать, мой он или нет.

Он мой. Теперь и навсегда.

Что будет, когда мы вернёмся к привычке пожирать друг друга на любой подходящей поверхности?

— Вижу, — говорю я и слезаю с него, бросая многозначительную улыбку на внушительную палатку в его шортах. — Но ты прав. Уговор есть уговор.

Тень пробегает по его лицу. Он поднимает руки и начинает перебирать цепочку.

— Да. И смотри, по крайней мере, у меня есть этот шикарный утешительный приз. Хотя я удивлён, что ты вспомнила.

— Как я могла забыть?

— Это было так давно.

— Десять летне так уж много. Тебе нравится?

Он вытягивает ожерелье и смотрит на него. Когда он улыбается, мрачное мгновение проходит.

— Очень. Я буду хранить его всегда.

Всю оставшуюся часть отпуска он носит его не снимая — в океане, в душе, во время парного парасейлинга, из-за которого пляж сжимается до тонкой ленты, а я всё гадаю, то ли я ненавижу высоту, то ли мечтаю отрастить крылья.

Он снимает ожерелье всего один раз. В ночь перед отъездом мы бредём к пляжу на закате. Майкл садится на песок и тянет меня за собой. Океан вздыхает и ласкает пальцы наших ног. За спиной шуршат пальмовые листья. Мы молчим, пока небо калейдоскопом переливается от розового к лавандовому, а затем к индиго.

Одна за другой загораются звёзды. Я наполовину ожидаю, что Майкл встанет и уйдёт, но он, кажется, доволен просто наблюдать, как надвигается величие ночи. Тишина становится глубже — широкой, гостеприимной, и я переплетаю пальцы с его. Он сжимает их.

Я не знаю, сколько мы так сидим, глядя на звёзды. Может, часы.

— Чёрт, — наконец выдыхает он. — Ты только посмотри. Их же, наверное, миллиарды.

Моё сердце трескается и распахивается настежь, впуская океанскую ночь и чистую, неразбавленную любовь к мужчине рядом со мной. Майкл не ругался… уже годы, наверное, и одно это выдаёт глубину его чувств.

— Видишь вон ту? — Он указывает в небо свободной рукой, не разжимая другую. Песок царапает ладони, но мне всё равно.

Я слежу за его пальцем. Майкл выделил звезду с фиолетовым оттенком, ярче остальных.

— Вижу.

— Она моя любимая.

Я смеюсь. — У тебя есть любимая? Из миллиардов?

— Безусловно. — Он поворачивается и смотрит прямо на меня, отчего перехватывает дыхание. — Она вне всякой конкуренции моя любимая. И знаешь, что в ней самое удивительное? Я узнаю её где угодно. Я мог бы быть… не знаю, в Мексике. В Тимбукту. На другом конце планеты и всё равно поднял бы глаза и нашёл именноэту звезду, сказал бы: «О, вот она». Потому что расстояние не имеет значения. Время не имеет значения. Даже днём, когда я её не вижу, это тоже не важно — потому что она всё равно там. Всё так же ярко горит, потому что просто не может иначе. Всё так же затмевает остальные.

Из меня вырывается тихий, благоговейный звук.

— Ты понимаешь, о чём я?

— Думаю, да, — шепчу я.

— Это ты, — говорит он. — Ты моя звезда. Одна на семь миллиардов.

Я не могу удержаться. Я тянусь к нему.

Он одновременно хватает меня, и мы вместе валимся в песок, его пальцы в моих волосах, мои руки вцепились в его бока, будто я могу держаться за него вечно, будто могу прожитьименно этот миг до тех пор, пока не погаснет солнце.

Его лицо зависает в нескольких сантиметрах от моего. Под моими пальцами его кожа как обжигающий шёлк. Его грудная клетка поднимается и опускается, поднимается и опускается — торопливый ритм идеально вторит обнажённому желанию в его глазах.

— Я так сильно хочу тебя поцеловать прямо сейчас, — говорит он.

Я вдыхаю. Сделай это, пытаюсь сказать, но в этот момент на нас накатывает шальная волна, накрывая холодной водой и колючим песком. Майкл кричит от неожиданности, а я откатываюсь, смеясь и не слишком жалея о поводе продлить эту густую, пульсирующую магию ещё немного. Когда я сажусь и отбрасываю мокрые волосы с глаз, в откатывающейся волне мелькает белое пятно, и я тянусь к нему. Стряхнув песок, нахожу на ладони блестящую раковину пука с аккуратным отверстием посередине.

Я протягиваю её ему.

— Вот. Вот твой поцелуй. Напоминание о том, что ты тоже мой, один на семь миллиардов.

Он криво улыбается, затем берёт раковину, обращаясь с ней так, будто от её сохранности зависит судьба Вселенной. Он снимает ожерелье, продевает пуку и снова застёгивает замок. Раковина ложится ниже ямки у его горла — идеальное украшение для этой прекрасной груди.

— Я никогда это не сниму.

— И не вздумай, — говорю я.

Но уже на следующий день, прямо перед взлётом нашего самолёта, когда я переплетаю пальцы с его, пытаясь унять его тревогу, я хмурюсь. Верхние пуговицы его рубашки, той самой, что снова появилась в рамках подготовки к возвращению в нормальную жизнь, расстёгнуты. В вырезе загорелая, гладкая кожа.

Мои пальцы сжимаются.

— А где твоё ожерелье?

— Что? — Он шарит свободной рукой по шее, глаза открываются шире. — О. Чёрт. Наверное, слетело сегодня утром в океане. Проклятье. Прости.

Я пытаюсь сделать вид, что мне всё равно, но жгучая боль от напрасного подарка вонзается глубоко, и её усиливает то, что Майкл уже снова отдаляется. Ячувствую это. Когда мы выруливаем на взлётную полосу, он выдёргивает руку и начинает возиться с телефоном. Краем глаза я вижу, как он листает фотографии с отпуска.

— Что ты делаешь?

— Ничего. — Он открывает снимок со мной после заплыва с черепахами, нажимает пару кнопок, потом убирает телефон и смотрит в окно. — Просто проверяю, есть ли тут удачные.

— Есть?

— Несколько.

Он звучит