Когда вечность была нашей - Шайлин Ганди

На входе я уступаю дорогу двум девчонкам лет по двадцать с лишним — с сияющей кожей и горячим кофе в руках.

— Я слышала, онздесь, — щебечет одна подруге. — В Миллбруке. Представляешь? Девина видела его сегодня утром на заправке. Говорит, он ехал на какой-то машине, которую она вообще никогда раньше не видела.

Я задерживаюсь, придерживая для них дверь. Я бы сделала это в любом случае, но ине против подслушать, учитывая, что прекрасно знаю, оком речь.

— Интересно, он вRoadside Inn остановился? — говорит вторая. — Должен был, если Девина видела его уShell.

Я тяжело выдыхаю. Чёрт. Я даже не подумала о том, как сложно найти номер в 04:30 утра в таком городке. Надеюсь, Грейсон не застрял вRoadside. Там все комнаты пропахли сигаретами.

О чём я вообще думала, позволив ему уйти?

Первая девушка улыбается мне на прощание и снова поворачивается к подруге.

— Ну что, пойдём постоим уBurger Shack через дорогу?

— Ага. Только сначала найду помаду, ту, с которой я выгляжу как…

Их голоса растворяются на тротуаре. Я усмиряю улыбку, захожу внутрь за латте с лесным орехом, устраиваюсь в кресле у окна и открываю ноутбук.

Я убеждаю себя, что пришла пораньше чтобы начать следующую статью, но правда в том, что утром, во время разговора с мамой, мне в голову закралась идея. Такая едва зародившаяся и хрупкая, что я боюсь: стоит признать её вслух и она лопнет, как сияющий мыльный пузырь.

Поэтому я стараюсь не думать о том, что делаю, даже когда открываю новый документ Word и начинаю печатать.

Однажды я сбежала от собственной жизни в лес. Видите ли, мой муж умер, и…

Это всего лишь эксперимент, и поначалу я даже не могу сказать, к чему он приведёт, потому что слова приходят рывками. Но вскоре они набирают скорость. По экрану расползаются чёрные лозы текста.

Это словно сорвать кран, который долго был заржавевшим и заклинившим. Столько лет я отталкивала слова, которые хотела написать. Иногда фразы возникали в голове — чаще всего в душе: сочные обороты, чтобы передать ощущение древнего, но нового для меня города, или поля залитых солнцем диких цветов, приветливо колышущихся на ветру.

Я всегда стряхивала их вместе с горячей водой, позволяла утекать в слив, как пене.

Но, возможно, они никогда по-настоящему не исчезали, потому что теперь я выдыхаю их на страницу. Я пишу о звёздном свете, просачивающемся сквозь сосновые иглы, и о том, как свет фонаря делает любимое с детства убежище теплее и уютнее любого места на свете. Я пишу об особом одиночестве, когда запираешь себя там, где когда-то был не один, уже после того, как человек ушёл, и о том, что иногда смена обстановки — это не просто географический сдвиг, а разрушение ментальных стен, возвращение собственной суверенности.

Когда я заканчиваю, моя кружка давно пуста, а грудь вздымается так, будто я пробежала марафон. Я смотрю на телефон. Почти три часа, хотя кажется, что прошло всего несколько минут.

Я быстро пролистываю страницы. Они особенные. Самые честные из всего, что я когда-либо писала. Я захлопываю ноутбук, поднимаю взгляд. И замираю.

Противоположное кресло больше не пустует, как было, когда я пришла. В нём сидит невероятно крупный, невероятно красивый мужчина в кожаной куртке, и смотрит с полным вниманием.

— Привет, — говорит Грейсон.

Я медленно ставлю ноутбук на крошечный столик между нами — так, будто он застал меня за чем-то противозаконным.

— Привет. И давно ты здесь?

— Полчаса, может. — Его длинные пальцы обхватывают кружку, такую же пустую, как моя.

— И что ты делал? — осторожно спрашиваю я.

— Смотрел, как ты пишешь.

Во рту пересыхает. Я хочу удивиться тому, что он понял, чем я занималась, но… нет. — Звучит скучно.

— Нисколько. Это было захватывающе.

— Захватывающе? — повторяю я.

— Да. Твоё лицо. Оно светилось.

Светилось. Мои пальцы вонзаются в подлокотники. Боже, этот мужчина заставит меня сделать что-нибудь, о чём я пожалею, если продолжит разбрасываться такими словами.

— Как ты меня нашёл?

Он усмехается.

— Этот город размером с почтовую марку. И машина Майкла не особенно умеет сливаться с толпой.

— Ага. — Я прочищаю горло и отвожу взгляд, только чтобы заметить тех самых девушек с улицы — они стоят на тротуаре и заглядывают в окно.

Слава богу. Безобидная тема.

— Похоже, у тебя есть фанаты.

Грейсон оборачивается, машет своим поклонницам и снова поворачивается ко мне.

— Да, иногда такое бывает.

Девушки краснеют и прикрывают рты ладонями. Одна машет ему в ответ, хотя он уже не смотрит.

— Тебя это не раздражает? — Я склоняю голову. Не знаю, как бы сама реагировала, если бы за мной постоянно ходили незнакомцы.

— Не особо. — Он пожимает плечами. — Обычно это безобидно, даже если они ждут совсем не того человека, каким я на самом деле являюсь. Меня злит только когда меня фотографируют без спроса. Или когда женщины пытаются меня «починить» — решают, что я какая-то проблема, которую нужно решить.

Я киваю, вспоминая фото, где он холодно отшивает модель в ночном клубе. Странно, но теперь я понимаю это гораздо лучше, познакомившись с ним.

— Кто знает. Может, одна из них когда-нибудь и окажетсятой самой.

Он кривит губы в полуулыбке.

— Может быть. Но та, скорее всего, и взглянуть на меня не захочет.

— Ты ведь знаешь, что мог бы иметь любую женщину, какую захочешь?

Он ставит пустую кружку на столик, кожа тихо скрипит.

— Нелюбую, — говорит он, удерживая мой взгляд.

Я обдумываю это, гадая, не в этом ли и кроется часть притягательности. Я уж точно не из тех, кто легко сдаётся, и, возможно, именно поэтому я его так интригую. Но моя сдержанность лишь следствие утраты Майкла, и тогда Грейсон… кто? Сломанный мужчина, тянущийся к другим сломанным людям? Или нормальный, живой мужчина, которому нравится вызов?

— Ну, по крайней мере тех, что стоят на тротуаре, ты бы мог.

Он фыркает. — Это дети. И я говорю не только о возрасте.

Я снова смотрю на них. Свежие, хорошенькие, с яркими глазами людей, которых жизнь ещё не успела разочаровать. Впереди у них годы и годы возможностей, и они это знают.

Он барабанит пальцами по колену.

— Ты правда можешь представить меня с кем-то вроде них? Вот серьёзно попробуй. Я подожду.

Мой взгляд возвращается к нему, скользя по шрамам — внутренним и внешним, по излому губ. По следам прошлого, будто въевшимся в его кожу.

— Нет, — говорю я. — Ты прав. Это было бы как свести тигра с котёнком. Кончилось бы чем-нибудь плотоядным.

— Вот