В плохих парней не влюбляются - Даша Коэн

— Обидеться решила? — тихо рассмеялся он.

— Я вопрос тебе задала!

— И я тебе тоже, детка. Но, прежде чем ответить тебе на него, давай-ка мы подумаешь хорошо, нужна ли тебе правда и что ты будешь с ней делать, м-м? Потому что гордо уйти в закат ты всегда успеешь, а вот взять от жизни все — нет.

— Я была тебе не нужна, — озвучила я неприглядную истину.

— И твоя мать прекрасно об этом знала, когда решила втихушку залететь от меня, а потом не делать аборт. Хотя я настоятельно просил ее об этом.

— Как все просто в твоей идеальной жизни, папа, — покачала я головой, как никогда чувствуя гадливость оттого, что нахожусь в прямом родстве с этим человеком.

— Марьяна, давай как-то поймем, что ты от меня хочешь? Честности, пусть и уродливой, или красивой, но лживой сказки, где я соловьем буду петь тебе о том, что вдруг одумался и осознал, как сильно я тебя люблю?

Мы столкнулись упрямыми взглядами. Коган полировал меня устало, но терпеливо. А я чувствовала себя рядом с ним инфантильной дурой, которая совсем не умеет играть во взрослые игры. Истерит, сотрясает воздух и требует того, что не в силах вынести.

А по факту?

С чем я останусь, если прямо сейчас пошлю этого человека в дальние дали? Да ни с чем! Об меня, как он и сказал, продолжат вытирать ноги все, кому не лень. А я буду снова и снова бежать, потому что умею лишь драться, но не давать сдачи.

И сейчас эта колоссальная разница ощущалась как никогда.

— И что тебе от меня надо? — прошипела я змеей.

— Чтобы ты стала той, кем бы я мог гордиться. Со своей стороны обещаю, что ни к чему принуждать тебя не стану. Никогда — вот тебе мое слово! Ибо это контрпродуктивно, дочь. Но спустя лет пять под моим чутким руководством ты претерпишь нужные для моего мира изменения. Начнешь мыслить иначе, видеть шире и думать на перспективу. И тогда мы уже обсудим с тобой, как приумножить то, что есть у меня, и то, что в будущем станет твоим по праву.

Вот так — наотмашь и без предупреждения меня ударили об уродливую действительность, заставляя прямо сейчас сделать выбор, кем быть: бесправной дочерью продажной женщины или акулой, которая без сожаления сожрет своих обидчиков, заставляя их пожалеть о каждом гнусном слове, сказанном в мой адрес.

Это было больно, гнуть себя.

Но я сделала это.

А потом снова взяла ручку и дописала чертово заявление.

— Что дальше? — облизнула я пересохшие губы.

— Жди, — взял исписанный мною листок Коган и поднялся на ноги, давая понять, что наша встреча подошла к концу. — Завтра за вами с матерью приедет мой человек и отвезет вас немного передохнуть за город. Телефон выключишь, ни с кем контактировать не будешь. Когда я разрешу — вернетесь в Москву. И да, за эти дни научись держать голову выше, дочь. Потому что только так ты должна будешь вернуться в институт — как победительница и с улыбкой на лице. Получится?

Я посмотрела в его пустые глаза спокойно. Без дрожи. Тяжело, но ровно. И уверенно отрезала:

— Получится.

Чего бы мне это не стоило…

Глава 21 — Тебя посодют, а ты не воруй!

Марьяна

— Господи, сорок лет, а я как была дремучая, так и осталась! — сокрушалась мать, заламывая руки и расхаживая по бревенчатому домику, в котором мы куковали уже четвертый день. Здесь было спокойно и хорошо: осенний лес, пение птиц, речка, в которой плескалась какая-то мелкая рыбешка, баня из сруба и полное отсутствие связи с внешним миром.

Никакого интернета.

Никакого информационного шума.

Лишь старая добрая рация, по которой можно было попросить, чтобы в доме обновили запас питьевой воды, дров и продовольствия. Все!

Красота…

Моя бы воля — я не уезжала бы отсюда как минимум никогда.

Но увы, сегодня к нам пожаловал Константин Рудольфович, который сообщил, что расследование по моему делу подошло к концу, виновник найден, а институт в лице директора Геннадия Петровича Строгина готова принести мне искренние извинения за поклеп и несправедливое отчисление.

Видали? Это вам не в тапки срать!

Это великое и могучее правосудие — образец оперативности. Всего четыре дня — просто вау! Бедные улики, они ведь даже пылью покрыться не успели, свидетели не состарились и не заимели себе склероз, а преступник даже не имел возможности написать мемуары под кричащим названием "Я знаю, что сделал прошлым летом…"

Но мать моя взывать к богу начала вовсе не поэтому. А потому что Когану, по всей видимости, надоело то, что я в одинокого тянула лямку извечного аута и решил с места да в карьер просветить Екатерину Крапивину, по какой именно причине мне приходилось колошматить своих обидчиков на прежних местах учебы. И почему меня погнали поганой метлой из "Палладиума".

Я пыталась его заткнуть. Честно!

Но мой папаша такой человек, знаете ли. Незатыкаемый! А еще на него, где залезешь, там и слезешь. Вот он, не стесняясь особо в выражениях, и вывалил на мою родительницу буквально все…

— Это твоя жена делала, да? — всхлипнула мама, смотря на меня с такой жалостью, что мне стало дурно. — Через ребенка мне мстила?

— Это уже неважно, — отмахнулся Коган и отвернулся, поджимая свои тонкие губы, но мама уже поймала мокрую волну и завела шарманку.

— Но ведь Марьяна ни в чем не виновата, Костя!

— Ну все, хватит. Не делай вид, что я тебе открыл Америку или глаза на жизнь, Катя. Ты сама должна была в свое время понимать последствия, принятого тобой решения, милая моя. Одно дело, когда у респектабельной замужней женщины муж ходит налево. И совсем другое — когда у него рождается на той стороне ребенок.

— Ну да, это многое объясняет, — с ядовитым сарказмом запричитала мать и вытерла с глаз набежавшие слезы.

— Нашему Стасу было всего три месяца от роду, когда жена узнала, что ты от меня родила.

— Защищаешь ее? — обиженно надула губы родительница, а я закатила глаза.

— Я сейчас всех защищаю! Потому что Света — тоже моя семья и я тоже перед ней виноват.

— Ясно…

Я видела, что мама ревнует отца больше, чем жалеет меня. Но, если честно, я не сильно на нее обижалась за это. Она всю жизнь пела Константину Рудольфовичу дифирамбы, мечтая однажды стать законной госпожой Коган. А тут неудобная