Мучения Дьявола - Трейси Делани

легко вынимается. Я заворачиваю его в салфетку и бросаю в мусорное ведро неподалеку. Когда я снова поворачиваюсь к ней, она так сильно краснеет, что на ее щеках можно поджарить яичницу.

— Что?

— Я не могу поверить, что ты только что это сделал.

Обхватив ее руками за талию, я сажаю ее на стол для покера. — Тут нечего стесняться. Пока тебе комфортно, твои месячные не помешают мне быть с тобой.

Мой взгляд прикован к ее киске. Я не могу сдержать стон, который вырывается из меня. Кладу ладони на ее бедра, раздвигаю ее ноги как можно шире и смотрю. И смотрю. И смотрю.

— Николас. — Ее кожа краснеет, и она пытается поджать ноги, но ей не сравниться с моей силой. — Перестань так на меня смотреть.

— Я не могу. — Мой язык увлажняет губы. — Ты — все мои гребаные эротические мечты, объединенные в одну. — Я наклоняюсь над ней и утыкаюсь носом в ее грудь. — Ты опьяняешь. Близость с тобой — мое любимое развлечение, так что, если ты борешься с тем фактом, что я не боюсь ни капли крови, что мне нравится смотреть на тебя, тебе придется найти способ справиться с этим, Крошка.

Я целую ее грудь, ребра, живот, оказываясь именно там, где мне нужно быть. Один вкус — и я готов.

Я пожираю ее.

Ее стоны, вздохи и мольбы не останавливайся, жестче, мягче, быстрее, медленнее — все это похоже на сладкую гребаную музыку. Я хватаю ее за колени и кладу ее икры себе на плечи. О, да. Именно. Так.

Мой член такой же твердый, как бриллиант, украшающий ее шею. Первобытное желание высвободить его и вернуться домой взывает ко мне, как север к компасу, но это для нее. Это должно быть для нее.

Ее пятки впиваются в мои плечи, и она наклоняет таз, прижимая свою киску к моему лицу. Мой подбородок покрывается соками, и мои вкусовые рецепторы полны ее, но этого недостаточно. Этого никогда не будет достаточно. Она как сладчайший нектар. Аромат, созданный только для меня.

— Николас. — Теперь она тяжело дышит, так близко. Я касаюсь языком ее клитора и погружаю в нее два пальца, сгибая их, чтобы попасть в то место, которое, я знаю, сводит ее с ума.

— Скажи мне, что скучала по мне. — Я не понимаю, почему это важно, но это так. Я хочу услышать, как она произносит эти слова, впитать ее отчаяние, ее страдания от того, что она была без меня. Я хочу, чтобы она возненавидела разлуку. Мне нужно знать, что она в депрессии, когда я не лежу рядом с ней. Нужно быть особым эгоистичным ублюдком, чтобы наслаждаться несчастьем своей жены, и я исполняю эту роль, как гребаный босс.

Мне даже все равно.

— Я скучала по тебе. — Она хватает меня за волосы и сильно дергает. — Я так по тебе скучала.

Я провожу зубами по ее клитору, и она кончает, выкрикивая мое имя. Она все еще пульсирует, когда я расстегиваю молнию и вытаскиваю свой член, затем одним мощным толчком вхожу в нее.

Я беру обе ее руки в свои и закидываю их ей за голову. Свободной рукой я накрываю одну ее грудь, а другую поглощаю ртом, ее хриплые крики музыкой звучат в моих гребаных ушах.

Она задерживает дыхание прямо перед тем, как снова кончить, и эта рябь ее внутренних стенок, доящих мой член, — мое падение.

— Черт, Виктория. Блядь. — Я падаю на нее сверху, но только на секунду. Положив ладони на стол для покера, я приподнимаюсь и смотрю ей в глаза. Давление нарастает в моей груди, легкие сжимаются, когда что-то, что я не могу определить, перемещается внутри меня. Она открывает рот, но все, что она собиралась сказать, застывает у нее на губах.

Качая головой, она улыбается мне поджатыми губами. — Считай, что я уничтожена.

Я касаюсь кончиком носа ее носа и чмокаю в губы. — С днем рождения, Крошка. За то, чтобы их было еще много.

Глава Двадцать пятая

Николас

Воскресный рассвет прекрасен, учитывая, что сейчас середина ноября, а мы находимся на юге Англии. С юга дует легкий бриз, а температура прогнозируется умеренной, больше похожей на сентябрьскую. Мы с Викторией почти не выходили из наших комнат с тех пор, как ввалились в дверь рано утром в субботу после ее вечеринки в De Luxe. Я не пробовал ни капли алкоголя, но мне и не нужно было, чтобы почувствовать себя пьяным. Я пьян от нее.

Был короткий момент, когда я вошел в нее, она посмотрела на меня, и я мог поклясться, что она собиралась сказать, что любит меня. Облегчение, когда она этого не сделала, — это то, чем я не горжусь, но как бы я ни был одержим своей женой, я ее не люблю. Я не могу ее любить. После того, как я потерял мать, я никому не позволю так глубоко в меня вцепиться. Любовь к матери — это совсем не то же самое, что любовь к жене, но и та, и другая способны вырвать мое сердце и растоптать его, если что-то пойдет не так.

Я не хочу так рисковать. Не с ней. Ни с кем. Кроме того, так будет лучше. Мы оба знаем, где находимся.

Это знакомое чувство пустоты, которое возникает у меня в животе каждый раз, когда я думаю о своей матери, угрожает поглотить меня. Гнев и предательство, которые я продолжаю испытывать по сей день, почти двадцать лет спустя, никогда полностью не проходят. Большую часть времени мне удается подавлять эти чувства, и иногда проходят месяцы, а я даже не вспоминаю о ней или Аннабель. Затем происходит событие, например, находка забытого богом ключа, и все эти негативные чувства возвращаются.

Не имеет значения, сколько пройдет десятилетий. Я никогда не прощу ее за то, что она покончила с собой.

Ксан, похоже, смирился с тем, что ключ — это тупик, неразрешимая загадка, хотя я знаю своего брата. Он никогда полностью не откажется от поисков ответов на множество вопросов, которые у него возникают по поводу их с Аннабель похищения, а затем последующего самоубийства нашей матери.

Пока он рад впредь не вмешивать меня в это, меня это устраивает. У меня есть своя гребаная тайна, которую нужно разгадать. Я обещал Виктории, что найду того, кто убил ее сестру, и пока у меня это эпически не