Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

А тоска… тоска — это тень от чуда. Плата за ту стену, которую я выстроила, чтобы это чудо защитить. И, кажется, это цена, которую я готова платить вечно. Потому что по ту сторону стены — не только возможное утешение. Там — возможная буря. А мой сын спит так безмятежно именно потому, что стена стоит на месте.

Я закрываю глаза и заставляю себя думать о завтрашнем отчёте. О новых памперсах, которые нужно купить. О том, как Денис сегодня впервые так уверенно держался за диван одной рукой. О быте. О чуде.

А призрак с дрожащим голосом остается там, где ему и положено быть, — в другой жизни, которая могла бы быть, но не случилась. И, наверное, это к лучшему.

Наверное.

Глава 54. Дамир

Шампанское пенится в хрустальных бокалах, сливаясь с морем чужих улыбок. Воздух в лофте бывшей фабрики-кухни, а ныне бутик-отеле «Узник», густой от запаха дорогих духов, сигарного дыма и всеобщего ликования. Звучит джаз, со стен, не тронутых реставрацией, смотрят суровые фрески советских времён — гигантские трактора и ликующие рабочие. Ирония идеальна. «Узник» — освобождение от прошлого, эстетизация борьбы, превращение боли в стиль. Публика в восторге. Свет софитов, щёлкающие камеры, восхищённые взгляды.

Я стою в стороне, у края огромного пространства, за спиной — грубая кирпичная кладка. Я одет в идеально сидящий смокинг, лицо — отлаженная маска уверенности, легкой усталости победителя. Я киваю знакомым, поднимаю бокал в ответ на тосты. Я — хозяин вечера. Я — автор этого успеха.

А внутри — вакуум. Белый, беззвучный, абсолютный.

Каждое рукопожатие, каждый комплимент пролетает сквозь меня, не задевая. Я вижу не лица, а социальные маски. Слышу не слова, а оценку моей стоимости. Этот успех — не триумф. Это — отчёт. Доказательство, что я могу. Даже без отца. Особенно без отца. Весь этот пафос, эти первые полосы в глянцевых журналах — всего лишь пункты в длинном списке под названием «Я тебе ещё докажу».

И вот доказательство приходит. Прямо на сцену поднимается мой пресс-секретарь и с торжествующим видом объявляет: «Господа, только что поступил звонок! Кая Озкан лично поздравил создателя «Узника» с успешным открытием!»

В зале — взрыв аплодисментов, одобрительный гул. Все смотрят на меня. Я делаю ещё один, самый незаметный глоток шампанского. Оно отдаёт на языке горькой минералкой.

Через пять минут вибрирует личный телефон в кармане. На экране — неизменный номер из Антальи. Я отхожу в нишу, где шум приглушён.

— Алло, отец.

— Открылся, — его голос звучит так же, как всегда. Низко, размеренно, без эмоций. Будто констатирует погоду.

— Да.

— Видел репортажи. Дизайн… дерзкий. — Он делает паузу, и я слышу, как на том конце провода потягивают воду или чай. — Неплохо. Для первого шага.

Всё. Больше ничего. «Неплохо. Для первого шага.» Это — его высшая похвала. Признание. Оценка «четыре с плюсом» из возможных пяти. Ровно столько, чтобы не дать расслабиться. Ровно столько, чтобы я знал: впереди ещё километры пути, на которых можно споткнуться.

Раньше эти слова зажгли бы во мне яростное, спортивное желание рваться дальше, доказывать. Сейчас они падают в ту же внутреннюю пустоту, не вызывая ни всплеска, ни раздражения. Просто констатация факта. Он прав. Это — шаг. Один из многих. Бессмысленных.

— Спасибо, — говорю я ровным, деловым тоном.

— Не за что. Дальше — сложнее. Не провали следующее. — И он кладёт трубку.

Разговор окончен. Миссия «доказать отцу» выполнена на троечку с плюсом. И теперь не осталось даже её.

Я возвращаюсь в зал. Кто-то хлопает меня по плечу, кто-то подносит бокал. Я улыбаюсь. Я успешный, я на вершине, я — человек, добившийся всего сам, порвавший с династией и победивший.

А на самом деле я чувствую себя точно так же, как эти оголённые кирпичные стены моего отеля — выставочным экспонатом. Интересным, стильным, но пустым внутри. В этой пустоте нет ни радости, ни гордости. Есть лишь усталая автоматичность процесса под названием «жизнь».

Взгляд невольно скользит по толпе. Светлые волосы… нет, не её. Смех, похожий… нет, не тот. Я даже не ищу сознательно. Это рефлекс. Призрачный нерв, который дёргается впустую. Она не придёт. Она не увидит этого. Она даже не узнает. Для неё я навсегда останусь тем, кем был — угрозой, от которой нужно бежать и строить стены повыше. Успех «Узника» для неё — лишь подтверждение моей силы, а значит, и опасности.

Шампанское окончательно теряет вкус. Я ставлю бокал на ближайший стол и, никем не замеченный, выхожу через чёрный ход.

За дверью — прохладная московская ночь. Шум праздника остаётся внутри. Я стою у чёрного служебного входа своего триумфа, закуриваю. Дым стелется в неподвижном воздухе.

Успех есть. Вкуса — нет. Потому что не с кем разделить даже эту пустоту. Потому что единственный человек, чьё признание могло бы что-то значить — не считая отца — не просто отсутствует. Она стёрла себя из реальности, чтобы не иметь со мной ничего общего. И самый большой парадокс в том, что я её понимаю. Потомственный тюремщик, даже сбежав из своей клетки, всё равно остаётся тюремщиком. Просто клетка теперь — это он сам. «Узник».

Я бросаю окурок, давлю его каблуком и иду по тёмной аллее, не оглядываясь на освещённые окна своего успеха. Мне некуда спешить. Мне не к кому идти. Есть только следующий шаг. И следующий. Без вкуса, без смысла, без неё.

Глава 55. Катя

Майский ветер ещё злой, он норовит сорвать с головы шапочку Дениса и залезть за воротник. Я крепче застёгиваю полог коляски, проверяю, закрыт ли он от сквозняка.

Дениз приехала в Москву вчера и настояла на встрече.

Мы в том же самом, дальнем уголке парка в Бутово. Наше место для секретных переговоров. Только теперь со мной не невидимая тяжесть под пальто, а живой, сопящий во сне десятимесячный человечек в коляске.

Дениз идёт по аллее, почти бежит. Она повзрослела за год с последней нашей встречи, изменилась. Мы часто переписываемся, иногда она звонит.

Она подлетает и крепко обнимает меня. От нее пахнет морем и солнцем. И воспоминаниями.

— Кать, — говорит она, и её взгляд сразу падает на коляску. — О, Боже… Можно?

Я киваю, отодвигая полог. Денис спит, разметавшись, одна ручка закинута за голову, губы чмокают во сне. Дениз замирает, заглядывая внутрь. И я вижу, как по её лицу проходит