Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

взгляда. — Ещё раз. Торжественное. Что ты никогда, ни при каких обстоятельствах, не расскажешь Дамиру о Денисе. Что ты будешь хранить эту тайну, как… как клятву мне. И ему. — я киваю на спящего сына.

Она молчит. Борется с собой. Я вижу, как в ней бьются верность брату и верность мне, её другу, и этому ребёнку на её руках.

— Ты просишь меня предать свою кровь, — тихо говорит она.

— Я прошу тебя защитить мою, — так же тихо отвечаю я. — И твою. Потому что если он узнает… я не знаю, что будет. Но я знаю, что покоя нам больше не видать. Никогда.

Она снова смотрит на Дениса. Потом медленно, будто каждое движение даётся с огромным усилием, подносит его ко мне. Я беру сына на руки. Его теплое, спящее тельце — мой главный аргумент, мой щит и моя правда.

— Хорошо, — выдыхает она, и кажется, что она постарела на десять лет за эти пять минут. — Я даю слово. Ничего не скажу. Но, Катя… это неправильно. Это совсем неправильно.

— Мир редко бывает правильным, — говорю я, укладывая Дениса обратно в коляску и пристёгивая его. — Чаще всего он просто… есть. И ты выживаешь в нём, как можешь.

Мы молча идём к выходу из парка. Правда повисла между нами тяжёлым, неудобным грузом. Она знает. Я призналась. Но граница осталась на месте. Укреплённая теперь не ложью, а клятвой.

Перед тем как разойтись, она обнимает меня, быстро, сильно.

— Береги его, — говорит она мне в ухо. — И береги себя. Если понадобится… я с тобой. Помни об этом.

Она уходит, не оглядываясь. Я стою с коляской, чувствуя, как внутри всё перевёрнуто с ног на голову. Признание принесло странное облегчение и новую, ещё более жгучую тревогу. Правда теперь живёт не только во мне. У неё есть свидетель. Хранитель. И этот хранитель — его сестра.

Я наклоняюсь к коляске. Денис просыпается, смотрит на меня своими тёмными, серьёзными глазами.

— Всё в порядке, сынок, — шепчу я, проводя пальцем по его щеке. — Мама здесь. И ничего не изменится. Никогда.

Я говорю это ему. И пытаюсь убедить в этом себя. Но где-то в глубине души я уже знаю — что-то изменилось.

Глава 56. Дамир

Конец мая в Москве — это не весна, а внезапно нагрянувшее лето. Воздух сладковатый от цветущих каштанов и сахарной ваты. Парк Горького бурлит, как перегретый котёл. Дети визжат, музыканты орут в микрофоны, запах жареных каштанов смешивается с ароматом парфюма и пота. Ад.

Меня сюда вытащили «друзья». Вернее, деловые партнёры, которые считают, что успешному человеку положено иногда «расслабляться в народе». Они болтают о чём-то, пьют крафтовое пиво и смотрят на девушек в коротких платьях. Я стою в стороне, с бокалом тёплой минералки, и чувствую, как меня медленно тошнит от этой всеобщей, дешёвой радости.

Мой телефон вибрирует в кармане. Я смотрю на экран, ожидая увидеть Альберта или очередного назойливого поставщика. Но там — Дениз. Странно. Она звонила несколько дней назад, рассказывала о своём фонде. Голос её был какой-то… сдавленный. Обеспокоенный, даже когда она говорила о успехах.

Я подношу телефон к уху, стараясь заглушить гам.

— Дениз?

— Демир, привет! Ты где? — её голос звенит, но в этом звоне слышна неестественная, форсированная бодрость.

— В парке. Фестиваль какого-то мороженого. Пытка.

— А, ну да, веселись! — она смеётся, и смех звучит фальшиво. — Слушай, я просто хотела проверить… как ты? После открытия? Всё в порядке?

Она спрашивает это уже в пятый раз за неделю. Как будто ждёт, что я вдруг лопну и вылью ей какую-то страшную тайну.

— Всё в порядке, сестрёнка. Скучно, но в порядке. Спасибо, что беспокоишься.

— Я всегда беспокоюсь, — говорит она, и на секунду фальшь слетает, обнажая искреннюю, сестринскую тревогу. Потом она снова натягивает маску веселья: — Ладно, не буду мешать веселиться! Целую!

Она отключается. Я медленно опускаю телефон, чувствуя лёгкое головокружение. Не от жары. От этого разговора. От ощущения, что все вокруг — и город, и люди, и даже сестра — играют в какую-то непонятную мне игру, правила которой я не знаю.

Я поднимаю взгляд, чтобы отвлечься, и мой взгляд, скользя по мельтешащей толпе, натыкается на островок относительного спокойствия у края главной аллеи. Возле киоска с лимонадами.

Светлые кудри.

Они блестят на солнце точно так же, как в Анталье. Но сейчас это не просто цвет. Это — наклон головы. Манера откидывать волосы назад движением кисти. Это — профиль.

Катя.

Сомнений нет. Это не мираж, не игра света, не похожая девушка. Это — она. Живая. Реальная. В белом льняном платье, с сумкой через плечо. И она не одна. Рядом с ней — современная, лёгкая коляска. Она что-то говорит, наклоняясь к ней, и на её лице я вижу выражение, которого никогда не видел раньше — мягкую, сосредоточенную нежность.

Всё внутри замирает. Звуки парка глохнут, превращаясь в глухой, равномерный гул в ушах. Сердце не бьётся — оно замерло, превратившись в комок льда где-то в районе горла. Коляска. У неё ребёнок.

Мысль не успевает оформиться, не успевает принести с собой ни шока, ни ревности, ни боли. Есть только одно инстинктивное, животное побуждение: дойти.

Я отрываюсь от своей группы, даже не оборачиваясь. Просто иду. Сквозь толпу. Моё тело действует само, обходя людей, не сводя глаз с той точки. Она поправляет полог коляски, и в этот момент поворачивается лицом ко мне. Я вижу её глаза. Голубые, ясные. Узнаю. Узнаю мгновенно, через все метры и всех людей, отделяющих нас.

Наши взгляды встречаются.

В её глазах нет испуга. Есть… оцепенение. Шок, переходящий в ужас. Она замирает, как лань, почуявшая охотника. Её рука инстинктивно ложится на ручку коляски, в защитном жесте.

Я делаю шаг вперёд. Ещё один. Между нами уже не больше двадцати метров. Я вижу бледность её лица, напряжённую линию губ. Она видит меня. Знает, что это я.

И в этот самый миг между нами, словно по злому умыслу судьбы, проносится стайка подростков. Они кричат, смеются, толкаются, размахивая яркими стаканчиками мороженого. Оранжевые, салатовые, розовые пятна мелькают перед глазами, закрывая её. Я пытаюсь обойти их, оттолкнуть, но они несутся, как развязавшийся табун, плотной, неодолимой стеной.

Три секунды. Пять. Они проносятся.

Я останавливаюсь, переводя дыхание, смотря сквозь рассеивающуюся толпу туда, где только что стояла она.

Пусто.

Киоск с лимонадами. Скамейка. Проходящие мимо люди. Никаких светлых кудрей. Никакого белого платья. Никакой коляски.

Она исчезла. Буквально растворилась в