Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

Дениз, кажется, наслаждается моим дискомфортом. Она видит, как я нервно похожу по комнате, бесцельно листаю единственную потрёпанную книгу в тумбочке (сборник рыболовных советов 1982 года), пялюсь в пустой телевизор.

— Завтра на рассвете сходим на пляж, — заявляет она вечером, заглядывая в мой номер. Она уже в пижаме, с чашкой травяного чая.

— На рассвете? Зачем? Здесь и днём никого нет.

— Именно за этим. Чтобы никого не было. Чтобы ты, наконец, перестал быть Дамиром Рудиным, владельцем отеля «Узник». Чтобы ты просто… был. Подышал. Послушал.

Я ворчу что-то невнятное про сон и холод, но сопротивляться нет сил. Её интервенция тотальна. Я сдаюсь.

Утро наступает синее и холодное. Я натягиваю свитер, выхожу в коридор. Дениз уже ждёт, закутанная в огромный палантин. Она молча кивает, и мы выходим через тихий холл на улицу.

Воздух обжигающе свеж. Он пахнет йодом, мокрыми водорослями и чем-то первозданным, чего нет в городе. Небо на востоке только начинает светлеть, окрашиваясь в перламутровые, сиреневые тона. Мы спускаемся по каменной лестнице, ведущей прямо к пляжу. Галька хрустит под ногами.

Пляж пуст. Совершенно. Только длинная полоса серой гальки, тёмная, почти чёрная вода и небо, постепенно разгорающееся. Шум прибоя здесь громче, основательнее. Он заполняет собой всё пространство, становясь единственным звуком во вселенной.

Дениз останавливается у самой кромки воды, зябко поёживается.

— Ветер холодный. Я тут окоченею в своём палантине. Схожу за курткой, ладно? — говорит она, стуча зубами. — Не вздумай сбежать от меня за это время, — смеется она.

Я киваю и делаю несколько неуверенных шагов по мокрому, плотному песку у самой воды. Холодная влага просачивается через тонкую подошву кроссовок. Я замираю, глядя на пенную полосу, которая набегает и отступает, набегает и отступает. Ритмично. Гипнотически.

И вдруг — накатывает. Чувство. Острое, щемящее, физическое ожидание. Как будто я стою не на пустом пляже, а на пороге чего-то огромного, что вот-вот должно случиться. Сердце сжимается странной, сладковатой болью. В горле перехватывает. Это не страх. Это… предвкушение. Древнее, как сам инстинкт. Как будто все нити моей запутанной, бессмысленной жизни вдруг натянулись и указывают сюда, на эту точку в пространстве и времени.

Я поднимаю взгляд от воды. Смотрю вдоль берега. Налево — пляж уходит в туманную дымку рассвета, к скалам. Направо…

Направо, метров за пятьдесят, где галька сменяется крупными валунами, стоит человек.

Женщина.

Она стоит спиной ко мне, смотрит на море. На ней лёгкая, светлая ветровка. Светлые волосы, небрежно собранные, выбиваются из-под капюшона. И у неё… у неё сбоку маленькая, компактная коляска.

Время останавливается. Шум моря превращается в оглушительный гул в ушах. Я не дышу. Это — не мираж. Это не игра рассветного света. Это слишком подробно. Слишком реально. Каждая деталь — угол плеча, изгиб спины, даже манера чуть склонить голову набок — бьёт в мозг, как удар током.

Катя.

Всё, что Дениз говорила, все её намёки, её странная тревога, её настойчивое желание привезти меня именно сюда, в эту глушь… Всё это сходится в одну, ослепительную, невозможную точку.

Она здесь. На том же самом пустом пляже. В то же самое утро.

Я делаю шаг. Галька хрустит под ногой. Она, будто почувствовав вибрацию или просто инстинктивно, медленно оборачивается.

Рассветное солнце, вырвавшееся из-за горизонта, бьёт ей в лицо. Я вижу его черты, которые помню до каждой мелочи. Бледное от холода и потрясения. Глаза, широко раскрытые. В них нет ужаса из парка. Там — ошеломление. Столкновение с невозможным. Со сбывшимся кошмаром. Или… сбывшейся тайной.

Наши взгляды встречаются. Никто из нас не двигается. Шум прибоя, крики кружащихся над водой чаек, все внешние звуки становятся далёким фоном. Только стук сердца.

Она смотрит. И в её взгляде я читаю всё: и панику, и вызов, и ту самую, невыносимую правду, которую она так тщательно скрывала.

Шок — это не эмоция. Это физическое состояние. Воздух вышиблен из лёгких. Звук прибоя превращается в глухой, давящий гул в ушах. Мозг отказывается складывать картинку. Катя. Здесь. На пустом пляже. В полутора тысячах километрах от Москвы.

Я стою, парализованный. И в этой оглушительной тишине, наступившей после крушения всех моих представлений, рождается только один, простой и страшный вопрос: что теперь?

Я делаю еще несколько шагов по направлению к ней, не сводя глаз с её ошарашенного лица.

Взгляд соскальзывает вниз, к маленькой, компактной коляске рядом с ней. К тёмному силуэту внутри.

Вот она — причина её стремительного исчезновения, этой титанической операции по стиранию себя.

Ребёнок.

Мы стоим, не двигаясь. Вечность, уместившаяся в несколько ударов сердца. Ветер свистит между нами, единственный свидетель этого немого столкновения миров.

Догадка уже пустила корни, отравляя всё внутри ледяным ядом невероятной, запретной надежды и одновременно — всесокрушающего ужаса.

Тишину ломает тонкий, сонный, недовольный звук. Писк. Кряхтение.

Звук действует на меня, как удар электрошокера. Я вздрагиваю всем телом и делаю неуверенный шаг вперёд к коляске. Кажется, что земля под ногами перестала быть твердью.

Вижу сбитый набок плед. Тёмные, пушистые волосики на макушке, сморщенный от сна кулачок, выбившийся наружу.

Ребенок открывает глаза. Сонные, тёмные, ещё мутные. Он смотрит прямо на меня. Моргает. И не плачет. Смотрит с серьёзным, изучающим любопытством.

Я замираю. Всё моё существо, вся моя воля, весь мой жёсткий, контролируемый мир сужаются до этой точки. До этого маленького лица. До этих глаз, в которых я с ужасающей, неопровержимой ясностью вижу… себя. Тень тех же бровей, того же разреза глаз, того же, чёрт возьми, упрямого подбородка.

Тишина разрывается полным крушением всех барьеров, всех иллюзий, всех игр. Правда, жестокая и прекрасная, встаёт между нами, дышащая и живая.

Я поднимаю взгляд на Катю. Я даже не пытаюсь увидеть там ответ. Я его УЖЕ ЗНАЮ.

— Нет… — вырывается у меня хриплый шёпот, обращённый не к ней, а ко вселенной, устроившей эту чудовищную шутку.

Глава 61. Катя

Рассвет — наше время. Денис ещё спит, убаюканный монотонным рокотом, а я уже не могу лежать. Я одеваюсь бесшумно, заворачиваю сонного сына в плед и аккуратно перекладываю в коляску. Он даже не просыпается, только чмокает губами.

Я выкатываю коляску через наш выход в сад и иду к морю. Утро холодное, сизое, воздух колкий и чистый. На пляже ни души. Я иду вправо, вдоль кромки воды, подальше от пансионата, к тому месту, где галька сменяется крупными, тёмными валунами.

Останавливаюсь. Ставлю коляску на тормоз. Денис посапывает под пледом. Я стою, засунув руки в карманы ветровки, и