Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

И понимаю, что любой мой следующий шаг, любое слово, любое проявление силы — будет лишь повторением прошлого. Подтверждением её правоты.

Я отворачиваюсь, смотрю на море. На эту вечную, равнодушную стихию, перед лицом которой все наши амбиции, игры и страхи — пыль.

— Я не знаю, что буду делать, — говорю я в сторону моря, голос мой глухой. — Но я не уйду. Не сейчас. Не… не увидев его. Не поговорив. — Я оборачиваюсь к ней. — Я не требую. Я прошу. Один час. Один разговор. С тобой. А потом… потом решим.

Это не стратегия. Это — капитуляция. Признание, что контроль утрачен навсегда. Что отныне все решения будут приниматься не мной в одностороннем порядке.

Она молчит долго. Смотрит на меня, и я вижу, как в её глазах идёт та же самая, мучительная внутренняя борьба. Доверить или нет. Дать шанс или захлопнуть дверь навсегда.

Наконец, она медленно, едва заметно кивает.

— Один час, — говорит она. — Только поговорить. И потом… мы решим. Вместе.

Глава 64. Дамир

Тишина в номере давит на барабанные перепонки, гудит в ушах навязчивым шумом. Я стою посредине, не в силах пошевелиться. Руки висят плетьми, в пальцах — пустота и лёгкая дрожь, которую я не могу унять.

В глазах стоит одно и то же изображение, выжженное на сетчатке: песок, ослепительное солнце, и… он. Малыш. С темными волосиками. И с моими глазами. Точная, живая копия. Сын.

Денис.

Слово отдаётся в груди глухим, болезненным ударом. Год. Целый год его жизни прошёл мимо меня. Первый крик, первая улыбка, первый зуб, первый шаг — всё это случилось где-то там, в параллельной вселенной, куда мне не было доступа. Не потому что дверь была заперта. Потому что я был слишком слеп, чтобы её увидеть.

В горле стоит ком. Вместо слёз по жилам растекается старая, знакомая отрава — ярость. Густая, чёрная, бессильная. Она ищет выход, упирается в рёбра, требует назвать виноватого. Но виноват только я. Это знание прожигает душу насквозь, оставляя после себя пепелище.

Но пепел ещё горяч. И ему нужно куда-то деться.

Дениз.

Моя сестра. Моя кровь. Она знала.

Мысль вонзается в мозг, как раскалённая спица. Она знала. И молчала. Смотрела мне в глаза, говорила о делах, о жизни — и хранила тайну, способную перевернуть всё.

Предательство. Не злое, не корыстное. От этого — ещё горше.

Ноги сами несут меня по коридору. Я не думаю, куда иду. Тело ведёт меня к её номеру. Кулак опускается на дверь не стуком, а глухим ударом, от которого дребезжит рамка.

Дверь открывается почти мгновенно. Дениз стоит на пороге. Бледная. Под глазами тени. Но подбородок поднят, взгляд прямой. Она ждала этого разговора.

Я вхожу, заставляя её отступить на шаг. Дверь захлопывается.

— Ты знала, — мой голос звучит чужим, плоским, лишённым всякой высоты. — И молчала.

Я не кричу. Во мне кричит всё остальное.

Она не отводит глаз.

— Да.

— С какого момента? — выдавливаю я.

— С апреля. Когда прилетала в Москву. Я увидела его и… поняла. Она мне тогда всё рассказала. И взяла с меня клятву молчать.

— Она — твой друг, а я — твой брат! — мой голос срывается, ударяясь о стены номера. — Где твоя верность семье?!

— Моя верность — людям, а не фамилиям! — парирует Дениз, делая шаг вперёд. В ней говорит та самая, стальная решимость, которую я когда-то в ней воспитал. — Я выбирала не между тобой и ею. Я выбирала между твоим правом знать и её правом жить. На свободе. Без страха. И я выбрала жизнь, Дамир. Потому что видела, во что ты её превращаешь! Ты сам загнал её в угол, ты сам сделал её такой — затравленной, недоверчивой, готовой бежать на край света. И ты требуешь, чтобы я, видя это, предала её? Ради чего? Ради твоего спокойствия?

— Твой племянник, — сиплю я, и слово «племянник» режет язык, — родился почти год назад. Ты знала о ребенке. И ни слова.

— Я узнала о беременности, когда у Кати был уже седьмой месяц, Дамир. Она скрывалась ото всех. От меня в том числе. А в день родов позвонила, но не сказала, кто отец. Я могла только строить предположения. По срокам.

Её спокойствие, эта мертвенная уверенность в своей правоте, выводит меня из себя.

— Догадывалась? — мой голос набирает металла. — О чём, позволь спросить, можно было догадываться? Ты видела нас в Анталье! Ты видела, во что это превратилось!

— Я видела войну! — её голос впервые повышается, в нём прорывается боль. — Я видела, как двое взрослых, умных людей играют в кошки-мышки! Как ты её преследуешь, а она изворачивается! Я видела противостояние, Дамир, а не роман! Как я могла предположить, что между вами… что это могло закончиться ребёнком? Ты сам никогда не говорил со мной о ней! Ни слова о чувствах!

Её слова бьют прицельно, снимая слой за слоем мою показную ярость. Она права. Я никогда не говорил о чувствах. Потому что боялся их признать. Назвать одержимость любовью было слабостью. Контроль казался силой.

— Когда она исчезла, — продолжаю я, уже тише. — Из Москвы. Ты не представляешь… Альберт не мог найти ни одной зацепки. Ни одной. Как в воду канула. Это меня сломало, Дениз. Окончательно. Я сходил с ума от догадок.

Я вижу, как в её глазах мелькает что-то похожее на жалость. Это невыносимо.

— Она сбежала не с кем-то, брат. Она сбежала, чтобы родить твоего сына в безопасности. Чтобы он не стал разменной монетой в вашей войне. Чтобы ты не попытался… отобрать его, считая своей законной собственностью.

«Отобрать». Слово падает между нами, как обвинительный приговор.

Я отшатываюсь, спина упирается в стену. Холод штукатурки просачивается сквозь рубашку.

— Я бы не…

— А она могла в этом быть уверена? — перебивает Дениз. Её голос снова становится твёрдым. — Посмотри на себя! Посмотри на всё, что было! Твои слежки, твой контроль, твоё желание всё держать в руках! Ты был для неё не мужчиной, а угрозой. Стихийным бедствием. И когда она оказалась в самом уязвимом положении, её единственным желанием было защитить ребёнка. Даже от его отца. И я… я дала слово помочь ей в этом. Потому что это было правильно.

Правильно. В этом слове — вся бездна моего падения. Даже моя собственная сестра, моя кровь, сочла «правильным» защищать женщину и ребёнка от меня.

Ярость уходит окончательно. Её сменяет тошнотворная пустота. Стыд. Такого стыда я ещё не знал. Он тяжелее любого гнева.