Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

— Копай, — говорит Катя с другой стороны барьера. Её голос нейтральный, без интонаций. Констатация факта.

Я смотрю на совок, потом на Дениса. Он уже тычет пальцем в песок, протянувшийся вдоль кромки воды через весь пляж, ожидая.

И я начинаю копать. Просто так. Без цели. Я насыпаю кучу песка. Он тут же её с восторгом размазывает. Я рою яму. Он пытается в неё залезть. Я леплю бесформенный ком — заготовку для кулича. Он хлопает по нему ладошкой, и всё рассыпается. И смеётся. Звонко, заразительно.

Я смеюсь в ответ. Сначала тихо, неуверенно. Потом громче. Это смех облегчения. Смех от того, что не надо быть умным, расчётливым, сильным. Надо просто копать песок. И смеяться вместе с этим маленьким, светлым человечком, который сейчас — весь мой мир.

Я забываю, что она наблюдает. Забываю о вчерашнем разговоре с Дениз, о своём позоре, о своих планах. Есть только песок, солнце, его тёплые, липкие ручонки на моей руке и этот чистый, простой восторг от разрушения песочной башни.

Катя

Я наблюдаю. Как учёный за редким, опасным и непредсказуемым видом.

Он пришёл первым. Я заметила его силуэт как только мы вышли из отеля. Стоит неподвижно, как столб, вколоченный в песок. Футболка — простая, чуть помятая. Лицо… постаревшее. Не в смысле морщин, а в смысле отсутствия той стальной маски самодовольства и контроля. Он выглядит… обычным. Уставшим мужчиной с небритой щетиной и царапиной у рта. Это обезоруживает сильнее, чем если бы он явился в своём обычном Armarni.

Мы мучительно молчим. Тишина висит между нами тяжёлым, невыносимым занавесом. Я была готова к гневу, к требованиям, к попытке взять верх. К чему угодно, но не к этой потерянной, детской беспомощности.

Он опускается на корточки перед Денисом. Простой, но невероятный жест.

— Привет, Денис, — говорит таким тихим, хриплым голосом, словно боится спугнуть.

Денис, мой великий миротворец, суёт ему в руку совок. И всё завертелось.

Дамир замирает, глядя на игрушку, будто никогда не видел такой диковины. «Надо помочь», — думаю я.

— Копай.

Он послушно начинает копать. И… играть. Не как взрослый, снисходительно развлекающий ребёнка. А как мальчишка, который сам получает от этого дикое удовольствие. Его смех… я не слышала такого никогда. Лёгкий, беззлобный, настоящий. Он лепит куличики, а Денис с восторгом их рушит, и Дамир смеётся, будто это лучшая игра на свете.

Я вижу, как он ловит Дениса у самой кромки воды, когда тот слишком смело бежит к волне. Хватает его под мышки, поднимает высоко в воздух. Денис визжит от восторга. Дамир осторожно, как что-то хрупкое, опускает его на песок.

Наши взгляды встречаются над головой Дениса, который усердно закапывает его ногу в песок. В его глазах я вижу изумление. Благодарность. И тихую, почти молящую просьбу: «Дай мне ещё немного этого времени. Дай мне ещё шанс».

Он не строил планов. Он просто был. Существовал здесь и сейчас, в этом песке, под этим солнцем, с моим ребёнком. Он не пытался меня впечатлить. Не оглядывался на меня за одобрением. Он был полностью поглощён моментом. И в этом было что-то… щемяще искреннее.

И в моей груди, сквозь слой аналитического интереса и остаточного недоверия, пробивается что-то тёплое. Что-то давно забытое, что заставляло меня смотреть на него не как на врага, а как на… загадку. Как на силу, которую страшно и интересно подпускать близко.

Дамир

Час пролетает незаметно. Потом ещё один. Я существую в каком-то временном пузыре, где есть только песок, вода и его смех. Я уже весь в песке, он у меня в волосах, за шиворотом. Мне плевать.

Внезапно Денис зевает. Большой, детский зев. Его энергия, казавшаяся неиссякаемой, мгновенно сдувается. Он плетётся к Кате, которая сидела всё это время на полотенце в тени, и взбирается к ней на колени. Пристраивается, сосёт кулачок, и через пару минут его дыхание становится ровным и глубоким. Он спит.

Тишина снова накрывает нас, но теперь она другая. Насыщенная. Наполненная только что отзвучавшим смехом и шумом прибоя.

Я остаюсь сидеть на гальке в нескольких шагах от них. Не смею подойти ближе. Просто смотрю. На её руку, нежно обнимающую его спинку. На его ресницы, лежащие на щеках.

Мне холодно. Ветер с моря стал резче. Я беру ветровку, которую положил недалеко, когда солнце стало припекать. Встаю, стараясь не издавать ни звука, и делаю два осторожных шага.

— Можно? — тихо спрашиваю я, показывая на ветровку.

Катя кивает. Один раз. Коротко.

Я медленно, очень медленно накидываю ветровку на спящего Дениса, укрывая его плечики. Мои пальцы, огромные и неуклюжие рядом с его хрупкостью, случайно задевают её обнажённое предплечье.

Искра.

Не метафорическая. Настоящая, острая, почти болезненная вспышка тока, которая пробегает от точки касания по всему моему телу. Я вздрагиваю и отдергиваю руку, как от огня. Она тоже едва заметно дёргается.

Наши глаза встречаются. Она смотрит на меня широко открытыми, синими, как это море, глазами. В них нет страха. Есть шок. Точно такой же, как у меня.

— Прости, — выдыхаю я. Голос срывается.

Она не отвечает. Просто медленно, очень медленно кивает. Не в ответ на извинение. Как будто констатирует факт. Факт этого касания. Факт этой искры, которая, кажется, до сих пор висит в воздухе между нами.

Она опускает взгляд на Дениса, поправляет ветровку.

Я отступаю назад. Сердце колотится где-то в горле. Это был не просто жест. Это была вся наша история — страсть, боль, невыносимая близость и такая же невыносимая отдалённость — упакованная в одно мимолётное, случайное прикосновение.

Она это почувствовала. Я знаю.

Катя

Его пальцы коснулись моей кожи. Всего на долю секунды. Шершавые, тёплые от солнца.

И всё тело вздрогнуло, отозвавшись на прикосновение дикой, животной памятью. Памятью о других его прикосновениях. Грубых и нежных. Требующих и дающих. Прикосновениях, от которых плавился разум, и кричала каждая клеточка моего тела.

Я вижу, как он отшатнулся, словно обжёгся. Его глаза — тёмные, расширенные — полны того же изумлённого ужаса, что и мои. «Прости», — говорит он. Но мы оба знаем, что извиняться не за что. Это не было намеренно. Это было… неизбежно. Как закон физики.

Я киваю. Не знаю зачем. Просто чтобы что-то сделать. Чтобы разорвать этот вибрирующий, наэлектризованный взгляд.

Он отходит, садится на гальку и отворачивается к морю. Его спина напряжена, плечи подняты.

А я сижу, чувствуя, как место, которого он коснулся, пылает. Как по всему