Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

Ночь. Денис давно спит. Лиза в своей комнате смотрит сериал. Я лежу в своей постели в кромешной темноте, уставившись в потолок. Тело не слушается. Оно не хочет спать. Оно напряжено, как струна, и каждая клетка помнит. Помнит вес его тела, жесткость его пальцев, вкус его кожи. Физиологическая память — самая коварная. Её не удалишь, как файл. Она живёт в мышцах, в нервных окончаниях, в самой крови.

Моя рука, будто помимо моей воли, поднимается. Пальцы касаются того места на внутренней стороне предплечья. Там, где его шершавая кожа коснулась меня тогда, на пляже. Там, где пробежала та самая искра. Я вожу подушечками пальцев по нежной коже, и она вспоминает. Вспоминает так ярко, что по всему телу снова пробегает дрожь.

Я злюсь. Злюсь на свою слабость. На это предательское влечение, которое, как я надеялась, было похоронено под тоннами гнева и страха. Я строила стены, возводила баррикады, прописывала правила. А оказалось, что он может разрушить все мои укрепления, просто оказавшись рядом. Без единого слова. Без угрозы. Просто своим существованием. Своим запахом. Своей новой, незнакомой и оттого ещё более опасной… человечностью.

Желание не умерло. Оно не «вернулось». Оно просто спало. Замороженное льдом моего страха перед ним-охотником. Но охотник ушёл. Остался этот мужчина с песком в волосах и тихой грустью в глазах. И страх перед ним тает, как июльский лёд в стакане с лимонадом. Обнажая под собой то, что было всегда: дикое, неконтролируемое, стыдное и сладкое притяжение.

Я переворачиваюсь на бок, прижимаю горящую щёку к прохладной подушке и сжимаю кулаки. Нет. Нельзя. Это ловушка. Это самый изощрённый способ сломать мою защиту. Если я поддамся этому, если позволю этому физическому голоду взять верх над разумом, я потеряю всё. Всю свою власть. Всю свою больно выстраданную независимость.

Но где-то в глубине, тихий, наглый голос шепчет: а что, если это не ловушка? Что если это… продолжение? На новом уровне. Где нет игры в кошки-мышки. Где есть просто мужчина и женщина, связанные ребёнком и сложной, болезненной историей, в которой вопреки всему всё ещё тлеет огонь.

Я зажмуриваюсь, пытаясь прогнать этот голос. Бесполезно. Запах всё ещё здесь. Воспоминание о тепле его тела — тоже.

Завтра будет новый день. Я вернусь к своим планам, к своей работе, к своему чёткому расписанию. Но я знаю, что следующая суббота наступит неизбежно. И я уже сейчас, в тишине ночи, боюсь и жду её одновременно. Потому что теперь я знаю правду о себе.

Я всё ещё хочу его.

Глава 68. Дамир

Самолет касается посадочной полосы в Анталье с мягким шипением тормозов. Обычно этот звук означал для меня возвращение на поле брани. Сегодня — лишь необходимый формальный визит. Отчет перед главным акционером моей прошлой жизни.

Кабинет Каи Озкана не меняется. Все тот же массивный стол, за которым он кажется скалой, книги, которые он, кажется, никогда не открывает, и вид на море, которое он давно перестал замечать. Запах власти, старости и сожалений, которые никогда не будут высказаны вслух.

Он сидит, когда меня впускают. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользит по мне, отмечая отсутствие галстука, простую рубашку, новую седину у висков. Он молчит, заставляя меня говорить первым.

— Отец.

— Демир.

— У меня есть сын, — говорю я без предисловий. Голос ровный, в нем нет вызова. Есть только факт, который перевешивает все наши старые распри.

Лицо отца — все тот же гранит. Но в глубине его глаз, в той самой темноте, куда он обычно никого не пускает, что-то сместилось. Не удивление. Признание. Как будто он ждал этих слов, но не надеялся их услышать.

— Ему год. Его зовут Денис. Его мать — Екатерина.

Теперь его веки чуть прикрылись. Он медленно кладет ладони на стол, пальцы широко расставлены, как будто ощупывая дерево, ища в нем опору.

— Та русская, — произносит он. Не как вопрос. Как констатацию давно известного ему исхода. — Которая смотрела мне в глаза за этим столом и не опустила взгляд. Которая говорила о бизнесе с холодным умом.

Он помнит. Конечно, помнит. Тот ужин. Сельму, сидевшую как кукла, и Катю, которая даже в чужой, враждебной обстановке была подобна клинку. Ту презентацию.

— Она, — продолжаю я, — выносила и родила его одна. Потому что я… потому что я был слеп. Действовал так, что она сочла меня угрозой. И была права.

Я делаю паузу, давая ему переварить горечь моего признания. Он не перебивает. Он слушает так, как не слушал меня никогда.

— Теперь я знаю. И я хочу быть его отцом. Но чтобы быть отцом, которому не будет стыдно, мне нужно стать другим. Лучше. Таким, которого я сам смогу уважать. Таким, каким ты… каким ты, возможно, хотел меня видеть, но не смог научить. Потому что меня учили владеть, а не беречь. Побеждать, а не просить прощения.

Кабинет наполняется давящим молчанием. Отец смотрит мимо меня, в окно, на бесконечную синеву. Его лицо, обычно такое неподвижное, вдруг кажется усталым. Такой усталостью, что годами копилась за каменной маской.

— Когда твоя мать уезжала, — говорит он вдруг тихо, и его голос, всегда такой твердый, звучит приглушенно, с хрипотцей, — она сказала мне то же самое. Что я не смог ее защитить. Не от врагов. От… уклада. От давления этой семьи. От обязанности быть не женой, а украшением династии.

Я замираю. Он никогда не говорил со мной о матери. Никогда. Ее имя было табу, живой укор его поражению.

— Она была, как твоя Катя, — продолжает он, все так же глядя в море, будто разговаривая с ним, а не со мной. — Такая же сильная. С таким же огнем внутри. Я думал, этот огонь можно приручить. Оказалось — можно только загасить. Или… отпустить.

Он медленно поворачивает голову, и его взгляд, полный такой незнакомой мне боли, находит мои глаза.

— Ты не отказался от нее, когда я поставил тебе условие. Брак с Сельмой или лишение наследства. Ты выбрал ее. Даже не зная тогда, что будет дальше. Ты поступил так же, как и я много лет назад. Но семья меня сломала. Твой дед… сделал вид, что принял её, Татьяну, когда узнал, что она беременна тобой, Демир. Ему нужен был продолжатель рода, хоть и полукровка.

Это слово повисает в воздухе, тяжелое и горькое. Признание, вырванное с кровью из самой глубины.

— Я думал,