Запах маракуйи. Ты меня не найдешь - Татьяна Никольская

Разрешение мечтать вслух. Разрешение впустить меня в процесс, в обсуждение, в совместное будущее, пусть даже пока гипотетическое. Она не отталкивает идею. Она не хлопает дверью. Она говорит: «Покажи, что ты имеешь в виду. Убеди меня».

Это больше, чем я смел надеяться. Это прорыв. Не в её крепости — в самой её логике. Она готова рассматривать это как проект. А с проектами мы оба умеем работать.

Облегчение, которое накатывает на меня, настолько сильное, что на мгновение темнеет в глазах. Я сжимаю кулаки, чтобы не сделать чего-то глупого — не вскочить, не обнять её, не поклясться в чём-то громком и ненужном.

Я просто медленно, очень медленно киваю.

— Хорошо, — говорю я, и мой голос звучит приглушённо, сдержанно, хотя внутри бушует ураган. — Я покажу. Без обязательств. Просто… чтобы ты посмотрела.

Она кивает в ответ. Коротко, деловито. Её щёки слегка порозовели, но взгляд по-прежнему аналитический, оценивающий. Она уже рассматривает мое предложение с точки зрения бюджета, логистики, рисков. Это её способ справиться. Справиться со мной. Со своими чувствами. С этим безумным вихрем возможностей, который я обрушил ей на голову.

— Хорошо, — повторяет она.

На этом разговор заканчивается. Он не может продолжаться. Мы оба выложили всё, на что были способны сегодня.

Но когда я ухожу, я не чувствую себя побеждённым или отвергнутым. Я чувствую себя… допущенным. К чертежному столу. К самому началу.

Я достаю телефон и открываю приложение с недвижимостью, чтобы посмотреть на эти квадратные метры, сады, планировки через новую, невозможную призму: а что, если?

Она сказала «покажи варианты». И я покажу. Я буду искать не дворец. Я буду искать дом. С пустыми стенами и возможностями. Наш первый общий проект. Самый важный в жизни.

Этап испытания подходит к концу. Завтра начнётся этап строительства. И я, как никогда в жизни, готов к тяжёлой, долгой, прекрасной работе.

Глава 71. Катя и Дамир

Дамир

Это новый вид безумия. Более спокойный, но от того не менее всепоглощающий. Я изучаю рынок загородной недвижимости под Москвой с тем же фанатизмом, с которым когда-то строил свой первый отель «Узник». Только теперь критерии другие. Не престижный адрес, не статус, не ликвидность.

Широкий подъезд для коляски или велосипеда. Безопасный участок, где можно не следить за Денисом каждую секунду. Солнечная гостиная, где Катя могла бы работать, глядя в окно. Место для её будущего сада, о котором она однажды обмолвилась. И, главное — ощущение. Не «роскоши», а «дома». То самое, неуловимое, чего не купишь, но можно почувствовать.

Мы смотрим по два-три объекта в неделю. Она назначает время, я присылаю варианты на согласование. Всё чётко, деловито. Но под этой деловитостью бьётся живой, нервный пульс.

Первый дом был чудовищным: мрамор, золото, камин в виде дракона. Мы вышли, переглянулись и одновременно фыркнули. Её смех был коротким, сдержанным, но нашим — общим над абсурдом. Это стало первым кирпичиком.

Второй был слишком тесным, третий — смотрел на трассу. Мы спорили о кухнях. Она — за простор и свет, я, помня бесконечные чаепития в детстве в огромной турецкой кухне, — за место, где можно собираться. Мы искали компромисс. Учились слышать не просто слова, а стоящие за ними картины будущего.

Однажды наткнулись на жуткий «евроремонт» девяностых: зелёный бархат на стенах, люстры-канделябры. Мы стояли посреди гостиной, и её плечи тряслись от беззвучного смеха. Я не выдержал, рассмеялся сам, громко, до слёз. Она прислонилась к косяку, закрыв лицо рукой, и её смех, наконец, прорвался — звонкий, заразительный, настоящий. В тот момент я забыл, что мы ищем дом. Я просто видел её счастливой. И этого было достаточно.

Но был один дом. Не идеальный. Немного старомодный, кирпичный, в глубине старого посёлка под соснами. У него был покатый задний двор, спускающийся к ручью, и огромная, пустая комната на втором этаже, залитая послеполуденным солнцем. Стены были голые, полы — пыльные доски, пахло старым деревом и тишиной.

Мы вошли туда, и привычный деловой настрой куда-то испарился. Мы молча ходили по комнатам. Я видел, как её взгляд скользит по стенам, останавливается на подоконниках, заглядывает в ниши. Она не говорила «здесь можно поставить стол» или «этот шкаф нужно снести». Она просто смотрела. И дышала как-то по-другому.

Мы поднялись на второй этаж. Она подошла к окну, смотря на запущенный, но полный возможностей сад. Её силуэт был чётким на фоне света, волосы, выбившиеся из хвоста, светились золотом.

И я не смог удержаться. Не было мысли, расчёта, страха. Было только непреодолимое, физическое желание замкнуть круг. Соединить эту картину — её у окна в лучах солнца в нашем, возможном доме — с реальностью моего тела.

Я подошёл сзади. Медленно, давая ей время отпрянуть. Она не отпрянула. Она замерла.

Я обнял её. Нежно, но твёрдо. Руки сомкнулись на её талии, под грудью. Я прижался щекой к её виску, вдохнул запах её шампуня и кожи — чистый, знакомый запах маракуйи, сводящий с ума. Мы смотрели в одно окно на один сад.

— Здесь, — прошептал я прямо ей в волосы. Слово вырвалось само, низкое, полное абсолютной, неопровержимой уверенности.

Я чувствовал, как её тело на мгновение напряглось, а потом… растаяло. Она откинула голову чуть назад, доверяя её тяжесть моему плечу. Её руки легли поверх моих, не отрывая, а утверждая.

И она кивнула. Один раз. Коротко. Но это был не жест согласия с агентом. Это был ответ. Моему объятию. Моему «здесь». Всему.

В тот вечер, когда я отвозил её домой, в машине висело новое, сладкое и тревожное молчание. Я гадал, что она чувствует. Боится ли. Ненавидит ли меня снова за эту дерзость.

Мы остановились у её дома. Я вышел, чтобы открыть ей дверь, как делал всегда. Она вышла, поправила сумку на плече. И вдруг, прежде чем я успел отступить, она подняла на меня глаза.

В них не было страха. Не было анализа. Только решимость. Та самая, что когда-то заставляла её бросать мне вызов.

Она встала на цыпочки, одной рукой схватилась за отворот моего пальто для равновесия, подняла лицо. И поцеловала меня.

Её губы коснулись моих на долю секунды. Лёгкие, прохладные, почти робкие. Это был выбор. Чёткий, ясный, сознательный.

Потом она отстранилась, не глядя мне в глаза, быстро повернулась и почти побежала к подъезду.

Я остался стоять на тротуаре, прикасаясь пальцами к губам, где ещё жило эхо её прикосновения. В ушах гудело. Мир перевернулся от значения этого жеста.

Она перешла черту.