Изгнанная жена. А попаданки-таки живучие! - Анна Кривенко

Слёзы хлынули сами собой, одна за другой, словно внутри прорвало долго сдерживаемую плотину.

— Вернулся… — выдохнула я, уткнувшись лицом в его шею. — Больше никогда, слышишь, никогда не уходи!

Валентин сжал меня ещё крепче и начал медленно проводить пальцами по волосам — так нежно, словно боялся потревожить.

— Настенька, — прошептал он, — чудо моё… Я никогда тебя не покину. Обещаю.

Я всхлипывала, не стесняясь. Пусть видит всё — мою слабость, мою любовь, благодарность. Пусть почувствует, как безумно я скучала. Его рука ласково скользнула по моей спине, другой он провёл по моим щекам, вытирая слёзы, и посмотрел в глаза с такой нежностью, что у меня подкосились ноги.

— Ты правда здесь? — шептала я, отстранившись немного, чтобы рассмотреть его лицо. — Ты правда живой и свободный?

— Живой, — кивнул он и улыбнулся. — И только благодаря тебе. Я боролся со всем миром ради тебя, ради всех вас… Чтобы обнять вот так — и никогда больше не расставаться!

Он снова притянул меня к себе. Пальцы Валентина крепко, но осторожно, обвились вокруг моей талии. Этот миг должен был длиться вечно… но пора было задать вопросы.

Я отстранилась:

— Расскажи, что произошло… Хотя подожди, — я начала лихорадочно оглядываться. — Пойдём. Тебе нужно присесть. А может, даже поспать… Поесть…

Валентин засмеялся, после чего подтолкнул к дивану, стоявшему в глубине холла.

— Перестань суетиться. Давай посидим здесь.

Мы присели, и я снова оказалась в его объятиях.

— Я знал, что обязательно вернусь, — сказал он на выдохе. — Знал, что ты будешь ждать. Это давало мне силу, даже когда было очень трудно и положение казалось отчаянным.

— Я молилась, — призналась я. — Особенно в последние ночи. Недавно почувствовала… что ты обязательно вернёшься. Это был знак.

— Да, — прошептал он. — Знак, что мы всё преодолеем, и всё самое страшное окажется позади. Так и случилось, Настенька. Теперь всё позади.

— Правда? — я отстранилась, с надеждой глядя ему в лицо. — Неужели уже всё закончилось? А Захар? Его поймали?

Валентин улыбнулся:

— Да. Благодаря твоему визиту к князю Яромиру. Он взялся за это дело основательно. Захар сейчас в темнице. Убийство его брата будет расследовано. А меня отпустили, потому что улики, которые были собраны против меня, оказались подложными. И это доказано.

— Слава Богу… — прошептала я, чувствуя, как подрагивают губы.

Валентин наклонился, заглядывая мне в глаза:

— Я бы поцеловал тебя сейчас… Но, пожалуй, прежде я хотел бы принять ванну.

Но я тут же качнулась вперёд и сама прижалась к его губам.

— Мне всё равно, был ты в душе или нет, — прошептала я, отрываясь от него. — Я просто хочу быть с тобой. Всегда. В любых обстоятельствах. Что бы ни было, что бы ни произошло…

Я закрыла глаза и положила голову Валентину на плечо.

Моё чудо вернулось. И теперь в сердце горела абсолютная уверенность — он действительно никогда меня не покинет. Наверное, это интуиция. Или что-то большее. Но в моей душе действительно воцарился долгожданный мир.

* * *

Первым известием, которое мы получили уже на следующий день после возвращения Валентина, была весть о том, что Захару действительно предъявили обвинение в убийстве.

Как рассказал нам Корней, когда наведался к Валентину через пару дней, ярость Захара при задержании была жуткой. Он кидался на дознавателей, плевал, кричал, что его подставили. Когда же появился Корней и бросил ему в лицо, что он как минимум будет сидеть за покушение на убийство на него самого, Захар замолчал. Он был уверен, что этот парень мёртв — и вот он жив-здоров, и теперь является его самым страшным обвинителем.

Суд длился недолго. Захара признали виновным в убийстве брата. В самом доме Елисея Степановича нашлись слуги, которые видели Захара в ту ночь. Еще было обвинение в попытке похищения и ряде других преступлений. Князь Яромир лично наблюдал за процессом, и когда приговор был зачитан — пожизненное заключение в каменной крепости где-то на севере — я закрыла глаза и тихо выдохнула.

Всё. Этот монстр больше не причинит нам вреда — ни мне, ни детям, ни Валентину. Абсолютное зло повержено, и впервые за долгое время я почувствовала, что могу дышать полной грудью.

Елисей был похоронен в семейном склепе. Я не ходила его проведать, так сказать, но дети пошли. Этот человек вызывал во мне лишь отвращение. Дань памяти ему, хоть и умершему, воздавать не хотелось.

Но я прощаю его. Мне его даже жаль. Ведь из-за своей заносчивости и глупости он потерял жизнь.

Ещё некоторое время мы жили в поместье князя, но собирались возвратиться в поместье моих родителей. То, которое стало нам домом. Однако всё изменилось, когда неожиданно прибыл государственный нотариус.

Мы с Валентином принимали его в небольшой гостиной. На стол он выложил бумаги, аккуратно перевязанные синей лентой. Мужчина выглядел строгим, сухим, с суровым выражением лица. А потом он поднял на меня глаза.

— Завещание Елисея Степановича Горенского, — произнёс он чопорно, — написанное за два года до его смерти и подтверждённое нотариусом.

Моё сердце замерло.

— Основная часть имущества, включая родовое поместье, — продолжил мужчина, — передаётся его первенцу, законному сыну Алексею Елисеевичу Горенскому.

Я прикрыла рот рукой. Выходит, он не отменил это? Даже когда выгнал Анастасию Семёновну на улицу вместе с детьми, он не переписывал завещание? Таким образом, Алёша — наследник?

Нотариус продолжил:

— Кроме того, в документе указано, что для юной Ольги Елисеевны также будет выделена часть средств по достижению ею восемнадцати лет.

Я не знала, смеяться мне или плакать. Всё-таки это было так хорошо — что у детей теперь есть возможность в будущем жить хорошей и безбедной жизнью.

Валентин взял меня за руку, а нотариус продолжил:

— Вам нужно подписать бумаги вместо Алексея Елисеевича, потому что официально вы являетесь его опекуном, — обратился он ко мне.

Я закивала, и очень скоро это дело было решено.

Когда нотариус ушёл, я позвала детей. Они скромно уселись напротив нас с Валентином, с интересом разглядывая наши лица. Олечка фонтанировала нетерпением:

— Ну что там? Говорите скорее!

Я улыбнулась.

— То поместье, которое принадлежало Елисею Степановичу, — называть его их отцом я не собиралась, — теперь по закону принадлежит тебе, Алёша.

Сын изумлённо вскинул брови, но тут же нахмурился:

— Оно мне не нравится, — проворчал он. — Мне не нравилось там жить.

Честно говоря, я не была удивлена. Дети — они такие. Воспринимают всё через призму собственных ощущений. Они не меркантильны. Не так, как взрослые.

— Мне тоже больше нравится тот другой дом, где мы жили