Сезон непрочитанных писем - Татьяна Ганская

О Господи… Марта почувствовала, как вся её кожа покрывается липким потом, а внутренности сжимаются в болезненный узел. Теперь она — та самая женщина, которая врывается в чужую семью. Разрушительница. Любовница. Искусительница. Блудница. Она как та девчонка из политехнического университета, из-за которой её собственный муж предал её и их брак. Боже, как же больно!

Марта впервые в жизни почувствовала себя грязной. Мерзкой. Непростительно мерзкой. Она хотела выскочить отсюда, убежать, раствориться в ночи, скрыться от этих глаз, этих скамеек, этих рождественских гимнов, но… она не могла. Она сидела глубоко, в углу бокового нефа. Чтобы встать и выйти, нужно было поднять как минимум трёх-четырёх человек, извиниться, протиснуться… На глазах у всех, посреди мессы. Она не могла этого сделать. Не сейчас. Не в этом состоянии.

Она застряла. Внутри храма. Внутри своей вины. Внутри собственного стыда. В ловушке, откуда не было выхода.

Марта сидела, сцепив пальцы в замок, сжав челюсти, чтобы не застонать вслух. Слёзы душили её, но они уже не шли наружу, будто внутри всё уже выжжено до сухости. Она ощущала себя остовом, оболочкой, муляжом человека, которому нечем дышать, негде спрятаться и некого винить, кроме себя.

Эрик… Она вспоминала, как он смотрел на неё. Тот долгий взгляд. Он же всё понял. Всё знал. Узнал её. И всё равно смотрел. Но что это был за взгляд? Сожаление? Презрение? Укор? Он не улыбнулся, не кивнул, не сделал ни одного жеста. Просто смотрел — ровно, спокойно, сдержанно. Как человек, у которого теперь есть внутренний барьер, за который он больше её не пустит. Имеет ли он право на это? Конечно. А имеет ли она право что-то объяснять? Наверное, нет.

Рядом сидела его семья. Его настоящая жизнь. Женщина — ухоженная, светловолосая, сдержанная. Девочки — такие, какими Марта представляла своих детей.

Она почувствовала, как её мечты рассыпаются внутри с тихим, но неумолимым треском. Вся ткань надежды, сотканная из зимних прогулок, ёлочных игрушек, запаха кофе и слов «Я дома», оказалась лишь сном. Иллюзией.

И теперь, в канун Рождества, под звуки музыки, среди света и разноцветных витражей, Марта знала: она не только не станет счастливой — она и не заслуживает этого счастья. Потому что забыла, как быть внимательной. Потому что не спросила. Потому что снова доверилась. А может, потому что просто выбрала не того?

Храм пел, пел колыбельную усталому и измученному миру. И Марта, неподвижная и отрешённая, была в этом мире одна. Совсем одна.

Марта сидела, не двигаясь, и смотрела куда-то в пол или, может быть, в себя. Сознание словно отключилось, тело существовало само по себе, а душа будто вышла из него, оставив оболочку опустошённой. Единственное, что ещё звучало внутри — это орган. Его мощные аккорды, наплывая и исчезая, гудели в её голове, будто прибой где-то глубоко под кожей. Он заполнял собой всё, заглушая мысли, притупляя боль, укачивая тревогу. Это был обволакивающий, почти гипнотический звук — как пульс Вселенной, где нет места ни отчаянию, ни надежде. Только чистая, вибрирующая пустота.

Каким-то невероятным образом, Марта не думала ни о муже, ни об Эрике, ни даже о себе. Времени не существовало. Пространства не существовало. Была только она и звуки органа, и, пожалуй, деревянная скамья под её пальцами.

Когда месса подошла к концу, она едва заметила, как священник завершил последнюю молитву и с благословением отпустил прихожан. Люди стали вставать, поправлять шарфы, вытягивать онемевшие ноги, искать взглядом друг друга. Она сидела, не двигаясь, пока не осталась среди последних. Потом, будто под чьим-то невидимым толчком, нехотя поднялась, пошатываясь, вышла из своего укромного уголка в боковом нефе и направилась к выходу.

Шаги её были медленными, неуверенными, как у человека, только что вышедшего из глубокого транса или наркоза. На скользких каменных ступенях храма она едва не поскользнулась, но вовремя ухватилась за металлические перила. Её трясло не столько от холода, сколько от внутреннего напряжения, которое вернулось, стоило только замереть звукам органа. И тогда, словно откуда-то сбоку, сквозь туман, раздался голос:

— Давай помогу.

Марта обернулась на голос и увидела Эрика. Он стоял рядом, совсем близко, и смотрел на неё с такой мягкой настойчивостью, что у неё в груди болезненно сжалось. Его глаза — спокойные, внимательные — были словно тихий маяк в бушующем море её чувств. Он не улыбался, но в его взгляде читалась тревога. Он протянул руку, и, не дожидаясь её согласия, осторожно взял её под руку, будто знал: она не устоит одна, не только на этих скользких каменных ступенях, но и в целом — в этом хрупком состоянии.

Она позволила ему это движение, слишком потрясённая, чтобы возразить. Его рука была тёплой, живой, ощутимой. Как противовес всему эфемерному и иллюзорному, в чём она погрязла за последние часы.

— Я хочу познакомить тебя кое с кем, — спокойно, но твердо сказал он.

Она не успела ничего ответить. Ни «Зачем?», ни «Прямо сейчас?», ни «Нет!». Он мягко направил её к небольшой группке людей, стоявших немного в стороне от главного выхода из храма.

— Это мои дочери, — с лёгкостью, как будто представлял коллег по работе, произнёс Эрик. — София и Ева.

Две девочки, одна постарше, лет восьми, с заплетённой косой и острым подбородком, вторая — совсем ещё малышка, может, лет четырех или пяти, с большими глазами и ярко-красным шарфом, — одновременно подняли на Марту взгляды и почти синхронно помахали ей руками. Они улыбались — как улыбаются дети, открыто, без тени смущения или недоверия.

— А это моя бывшая жена Сандра и её муж Эдгар.

Марта услышала, как её сердце сделало удар, ещё один — и пропустило следующий. «Бывшая?» — пронеслось у неё в голове. Но на осмысление не было времени.

Сандра, высокая блондинка с правильными чертами лица и длинными серьгами, кивнула ей и мягко улыбнулась. Мужчина рядом с ней, Эдгар, как назвал его Эрик, пожал плечами и вежливо поздоровался.

— А это очень дорогой мне человек, Марта, — сказал Эрик сдержанно и внятно, с лёгким нажимом на слово «дорогой». Он будто ставил точку. Он обозначал границы. Он возвращал её в мир, где всё имеет имя. И в этот момент он медленно наклонился к её уху и, почти не касаясь губами кожи, прошептал:

— Я ужасно виноват перед тобой… Мне следовало рассказать о себе больше. Мне нужно было познакомить вас раньше.

Слова Эрика проникли в неё глубже, чем он, вероятно, сам осознавал. Они не оправдывали